Новости дня

15 ноября, пятница













14 ноября, четверг
































Елена Калашникова: Талант отца был разбужен войной

01:07, 08 ноября 2019
«Собеседник+» №10-2019

Михаил Калашников // фото: Global Look Press
Михаил Калашников // фото: Global Look Press

10 ноября отмечается столетие со дня рождения легендарного конструктора Михаила Калашникова.

Как отмечал праздники сам Калашников, каким человеком был в обычной жизни, для кого работал и как относился к тому, что делал, накануне столетия конструктора «Собеседнику+» рассказала его дочь Елена.

Елена Калашникова

«Папы никогда не было дома»

Елена Михайловна, какое ваше первое воспоминание, связанное с отцом?

– Мы с мамой и папой едем на «Победе» из Москвы в Ижевск. Самое начало 50-х. Дороги плохие, трясет, на меня падают пачки сахара. По пути мы останавливаемся в разных деревнях и домах. Раньше просто было – подъехал, постучал: «Где тут можно переночевать?» Хозяева за стол сажали, отдавали лучшие места. В одном доме мне так понравилось, что я отказалась дальше ехать – обняла хозяйку и сказала, что остаюсь.

«Победу» Михаил Тимофеевич купил, получив Сталинскую премию, так ведь? Кто-нибудь из тех людей, у кого вы ночевали, знал, что глава семьи – Калашников?

– Ну что вы! Просто ехали муж, жена и ребенок, попросили остановиться на ночь. Кто тогда был Михаил Тимофеевич? Его работа не афишировалась, все, что связано с оружием, вообще было засекречено. И это было правильно, не то что сейчас – не успел что-то сделать, а у тебя уже пресса, телевидение.

Когда вы сами осознали, кто ваш отец и чем занимается?

– Точно не в школьные годы, в школе у нас совершенно не заостряли внимание, кто у кого отец – мы были просто Наташа, Лена, Таня. Дома мы, дети, знали: папа поздно приходит, рано уходит, а что он на работе делает, никогда не обсуждалось да и не особо нас интересовало. Была родительская компания – конструкторы, военпреды на заводе, полковники из Главного артиллерийского управления. Приходили в гости выдающиеся конструкторы Василий Грязев, Николай Афанасьев, Сергей Симонов. Но никто вокруг них не охал, и они вели себя скромно. Другое несвойственно было тому времени и тем людям. «Звезд» тогда не было. Если бы такие люди, как отец, тратили время на подобную ерунду, им некогда было бы заниматься делом, их творческая жизнь быстро закончилась бы.

С дочерьми Леной и Наташей

Но Михаил Тимофеевич часто получал награды. Как к этому относились дома?

– Все радовались, приходили друзья, садились за стол, поздравляли. И всё, жизнь продолжалась. Если звезду на грудь повесили, это совершенно не означало, что завтра все начнут кланяться. Работа папы ведь не была индивидуальным творчеством – это была работа в коллективе, на взаимоотношениях со слесарем, с инженером, технологом. Если с тобой будут, как с героем, которому нельзя что-то сказать, что это будет за работа? Можно подать конгениальную идею, но если технолог не так распишет, марка стали будет не та, в чертеже окажется ошибка – всё, ничего не получится. Так что награды никак не влияли на отца и его работу. То же самое можно сказать обо всех оружейниках его поколения. Значимость их работы была не в звездах, а в спасенных жизнях. В технике значим только великий труд, поэтому папа до конца жизни был трудоголиком.

Вас в детстве не обижало, что его никогда не было дома?

– Нет, обиды никакой не было, как можно было обижаться? Мы просто так жили. Сначала я не обращала внимания. Потом, став старше, стала замечать, что папы с детьми ездят куда-то – в цирк, в театр. Но мы вращались в таком кругу, где все отцы были такие, как наш – они же все вместе работали. Допустим, когда приходили гости, мужчины собирались в своем углу и обсуждали там технические вопросы, женщины занимались столом, а мы, дети, играли у себя. В будни отец возвращался вечером, и мама объясняла, что он устал, просила быть потише. Я воспринимала это как должное. Все домашние и школьные вопросы решала мама, и мне казалось: так и должно быть.

«Хороша иждивенка!»

Ваша мама одно время помогала Михаилу Тимофеевичу, работала со многими известными конструкторами. Как она потом чувствовала себя в статусе домохозяйки?

– Мама была чертежницей, с отцом они познакомились во время войны на Щуровском полигоне под Коломной, где он потом и создавал свой АК-47. После моего рождения в 1948 году она уже не работала, а после переезда в Ижевск в 1949-м на ее плечи легло все обустройство, все хозяйство. По документам выходило, что мама «иждивенка». Ее это очень обижало. Хороша иждивенка! С утра завтраком накормить шестерых человек (Михаил Тимофеевич и Екатерина Викторовна, кроме общих дочерей Елены и Натальи, растили еще детей от первых браков – сына Виктора и дочь Нелли. – Ред.), потом пойти на базар и купить продукты на день – холодильников-то не было, – приготовить обед и опять всех накормить, после все вымыть, а дальше опять готовка, ужин, посуда. А еще уборка, глажка, стирка, уроки…

Я всегда видела маму в работе, она даже по телефону с приятельницами с неохотой говорила, потому что ей казалось, что она время теряет. При этом она выросла в семье, где ничему не учили – ей мама в руки иголку не разрешала брать. Куда было деваться? Все освоила. Шила, готовила, вязала, убирала. Таково было военное поколение. Кем бы стала мама, если бы не война? Возможно, учительницей – она любила немецкий язык. Может быть, врачом. Но ее отец рано умер, нужно было кормить себя, маленькую дочку, бабушку, младшего брата. И мама стала чертежницей. Таких примеров много. С папой работал слесарь Евгений Васильевич Богданов – человек с золотыми руками, был награжден орденом Ленина. К нему молодые конструкторы в очередь вставали. Он, когда видел чертеж, мог с ходу сказать: «У тебя это работать не будет». Богданов бы, наверное, стал блестящим инженером, но – война.

А Михаил Тимофеевич – кем бы он стал, если бы не война?

– Делал бы что-то для сельского хозяйства. Он же деревенский парень. Мы с ним были в США в 90-е годы, и он, рассказывая о себе, сказал: «Это немцы виноваты...» Я поправила: «Папа, говори «фашисты». «Это они виноваты, что я стал оружейным конструктором, – сказал отец. – Может, если бы этого не случилось, я бы делал сельскую технику». Это же среда обеспечивает направление, в котором ты развернешься. И случай. Как говорил известный конструктор, академик Шипунов: «Случай играет в жизни место». Все видные оружейники тех лет были поставлены историей на то место, где оказались, в том числе американские. На могильном памятнике Юджина Стоунера, конструктора винтовки М-16, написано: «Капрал Второй мировой войны». В жизни Узиэля Галя, создателя пистолета-пулемета «Узи», были 1948–1949 годы, борьба Израиля за независимость. У папы – Великая Отечественная, ранение, госпиталь. Все это – «талант, разбуженный войной». Если бы не она, отец бы вернулся на Алтай к семье.

Какой была его семья? Там ведь целая история – жизнь с нуля на Алтае, 18 детей, из которых многие не выжили, раскулачивание и ссылка. Что вам бабушка рассказывала?

– До 1980 года мы на Алтай не ездили – не было ни времени у отца, ни возможности. К нам приезжали бабушка с папиным отчимом, его сестры. Но бабушка совсем ничего не рассказывала о том, как они жили. Это, наверное, было свойственно людям того поколения. Мама с папой тоже ничего не говорили нам о войне – то ли щадили, то ли больно было вспоминать. Мама рассказывала только про эвакуацию в Чебаркуль, исключительно смешные истории. «Миша всегда отличался способностями к придумкам» – вот и все бабушкины рассказы о папином детстве. Детали их жизни я уже в 90-е пыталась узнать у его сестер. «Лен, а пол-то у нас был земляной. Утром как начнешь месть веником-то...» «А мы ведь обедали-то не так, как сейчас. Вот тятя с мамой сидели за столом, бабушка, старшие. А мы на полу тряпку постелем, сядем в кружок и едим. А эта (тетя Аня, старшая сестра папы) прислугой была». От отца такого и ждать не стоило. Он только на меня ругался: «Что ты к сестрам пристала? Что ты их допрашиваешь?!»

«Сержант на простой табуретке – вот это он»

В 2017 году в центре Москвы открыли памятник Калашникову, и это вызвало шквал критики – и идея, и место, и даже поза. Михаил Тимофеевич был человеком скромным. Памятники – это вообще в его стиле?

– Меня никто не спрашивал по поводу того памятника, это не моя затея. Я мечтала, чтобы памятники Калашникову появились в двух местах – в Петербурге (в Ленинграде), куда Жуков отправил отца для испытаний счетчика моторесурсов танка, его первого изобретения, и в Коломне, где на Щуровском полигоне родился АК-47. Бюст в Коломне мы поставили 27 мая этого года, он точно такой же, как у нас в Ижевске и на кладбище. Щурово как место испытательного полигона уже исчезло и с карты, и из сознания местных жителей. А ведь на этом полигоне испытывалось все оружие, которым мы воевали во время ВОВ – всё, чем мы тогда обладали. Мне хотелось дать жителям города возможность гордиться этим местом, вспомнить историю. Отец приехал в Щурово старшим сержантом в 1942 году, там же и в том же звании стал лауреатом Сталинской премии.

Памятник в Петербурге, я надеюсь, появится в этом году. Там Михаил Тимофеевич будет изображен молодым сержантом, сидящим на простой табуретке. И это действительно будет он.

Генеральские звания ваш отец получил лишь в 90-е годы. Для него это было важно?

– Смею предположить, что в душе ему было приятно. Ну плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. Вообще в войну все директора заводов получили звания генералов, причем без последовательного присвоения – их обязали этим. Мне кажется, это правильно. Вся эта сфера должна быть в руках военных, оружейники работают для военных. Папа говорил: «Я сам был солдат. И знаю, солдаты академий не кончают. Им нужно оружие простое и надежное».

Что сейчас? Конструктор где-то учился, у него компьютер и 3D. Он сел, нарисовал что-то, отправил в цех по электронной почте, там тоже что-то с помощью компьютера сделали… Потом он поехал на испытания – кто-то его творение испытывает, а он ходит рядом в пиджаке. У таких, как папа, 3D было в голове. Отец сам брал инструменты, сам пружинки гнул, какие надо, сам прилаживал – руки были в машинном масле. А потом шел испытывать свое творение и ложился на землю вместе с испытателями. А как защитить солдата, если не встать на его место, если его боли не чувствовать? Отец, кстати, получал звания не стремительно, как иногда пишут. Их начали давать еще в 60-е, когда американцы написали, что сержант вооружил мир. Просто это не афишировали.

«Отец считал, что оружие надо держать под надежным замком»

Михаил Тимофеевич ведь очень переживал, что его оружие не только защищает, но и отнимает жизни. Письмо Патриарху Кириллу, обнародованное после его смерти, – об этом.

– Конечно, он переживал, ну а как иначе? Отец говорил: «Конструкторы не виноваты, виноваты политики». Он утверждал, что оружие должно быть в руках военных и под надежным замком – это его истинные слова, я слышала их много раз. Он и в ООН писал о нераспространении оружия. Как только возник человек, он стал убивать себе подобных – такова природа человеческая. Что тут поделать? Отец делал оружие для защиты, не его вина, что кто-то стал на этом наживаться.

Кстати, когда к нему приезжали зарубежные гости – коллекционеры из США, например, – они удивлялись, насколько разное у нас отношение к оружию и как в России чествуют оружейников. В Америке это тихий бизнес, к нему не привлекают внимания, и уж конечно первые лица государства не ездят поздравлять оружейных конструкторов. Но у нас другая история.

Какие отношения связывали вашего отца с коллекционерами оружия?

– Дружба. Я и сейчас этих людей приглашаю, они приедут в ноябре на юбилейные торжества. Это еще одна сторона папиной жизни, и, я думаю, хорошо, что она была. Началось все с того, что где-то в середине 80-х годов в США вышла книга «История АК-47». Ее написал Эдвард Изелл – профессор, начальник отдела истории вооруженных сил и хранитель национальной коллекции огнестрельного оружия Национального музея американской истории при Смитсоновском институте.

Откуда он брал информацию в те годы?

– Ценность книги была не в биографии папы – ее там практически нет. Изелл написал, например, что отец родился в Казахстане, хотя на самом деле на Алтае. Он был экспертом стрелкового оружия и представил эволюцию его развития, показал, что было, как работала конструкторская мысль. Через наш МИД Изелл передал книгу папе. Как он потом сам говорил, это был выстрел в темноту. Книга попала по адресу, ее перевели для отца, и Михаил Тимофеевич был потрясен. У нас тогда материалов об оружии было не найти – разве что на кафедрах, в специальных библиотеках, все засекречено. Нельзя было это купить, взять почитать.

В 1989 году Изелл приехал в СССР со съемочной группой, чтобы сделать видеозапись общения с отцом для Смитсоновского института. А спустя несколько лет мы с папой поехали в США по его приглашению. Нас встретили у трапа, без всяких контролей, целая группа людей – это были коллекционеры оружия. Были приемы, стрельбы, база морской пехоты, встреча с Юджином Стоунером. Над папой боялись дышать, готовы были его на руках носить. Все по-человечески влюбились в него. Так завязалась дружба.

Вы спрашивали, когда я поняла, кто мой отец. Наверное, в ту поездку. Мне многое до нее казалось обыкновенным, должным – ну отец и отец. И вдруг я увидела, как к нему подходят люди и просят разрешения пожать руку: «Сэр, вы спасли мне жизнь», «Сэр, я был ранен во Вьетнаме, но не могу не признать, что вы сделали прекрасную работу...»

С сестрами Агафьей и Нюрой, внуком Игорем, племянником Валентином. Алтай, 1985 год

Михаил Тимофеевич умер шесть лет назад, но вы до сих пор поддерживаете многих его коллег. Такова была его воля?

– Ну что значит воля? Это не было прямой просьбой не бросать людей – такие вещи словами не делаются. Мы с отцом основали фонд, в уставе которого написано о поддержке ветеранов-оружейников и сохранении оружейной истории. Фонд имени Калашникова в Музее стрелкового оружия 2–3 раза в год проводит для ветеранов встречи уже 15 лет. В конференц-зале музея всего 50 мест – мало, конечно, поэтому зовем тех, кто постарше. Я даже брата своего в первые годы не приглашала (Виктор Калашников пошел по стопам отца и много лет проработал на Ижмаше. – Ред.), и он уже обижаться стал.

Важно успеть сказать этим людям спасибо. Вот говорят, хотя папа ужасно этого не любил, что Калашников – бренд. Так ведь ветераны-оружейники – создатели этого бренда. Люди честно работали всю жизнь. Мне рассказывал главный металлург завода, что их могли вызвать в 2 часа ночи из-за ЧП, а к 10 часам утра надо было дать ответ, почему это произошло. Потом пришли 90-е годы, и людям дали понять, что они были дураки, жили неправильно, работали зря, что им пора на свалку истории. Мы хотим, чтобы хоть трижды в год старики-оружейники побывали в своем кругу. И папа приходил на эти встречи. Мы показываем какой-нибудь фильм, выступают артисты – детские коллективы, например, – а потом идем за стол, и они там общаются, вспоминают интересные рабочие моменты, песни поют, тосты говорят.

23 декабря 2013 года папа был в больнице, а у нас была такая встреча. Я брату сказала: «Мы же не можем отменить, не можем вдруг сказать, что – тревога. Люди должны прийти, вечер должен состояться, мы должны скрыть свое состояние». Когда все закончилось, мы всех проводили и все убрали, мне позвонили из больницы и сказали, что папы не стало. Наши гости, наверное, пришли домой, включили телевизор и оттуда все узнали. А на вечере папу вспоминали, о нем говорили, поднимали тосты. В последние минуты он как будто был с нами.

* * *

Материал вышел в издании «Собеседник+» №10-2019 под заголовком «Елена Калашникова: Талант отца был разбужен войной».

Поделитесь статьей:

Колумнисты





^