Новости дня

18 апреля, четверг



















17 апреля, среда























16 апреля, вторник



Владимир Познер: Чувствую себя совершенно свободным человеком

«Собеседник+» №03-2019

Владимир Познер // фото: Андрей Струнин
Владимир Познер // фото: Андрей Струнин

«В России я стал в каком-то смысле больше, чем журналист. Ко мне относятся, как к гуру. Меня это смущает», – признался «Собеседнику+» накануне собственного 85-летия (1 апреля) Владимир Познер.

«Думал, что умру в 33 года»

С каким настроением встречаете серьезный юбилей?

– Удивляюсь, что столько прожил. Когда-то давно (был очень трудный период в моей жизни) я считал, что умру в 33 года. Но видите: довольно основательно ошибся.

Удивляюсь и тому, что чувствую себя так хорошо. Играю в теннис, работаю, и мне в голову не приходит мысль о пенсии. Я знаю, что не похож на 85-летнего человека, и мне это очень приятно. Иногда девушки на меня смотрят, что тоже очень приятно. Так что ничего, кроме радости, я не ощущаю.

Связываете свое состояние со спортом или наследственностью? Хотя ваши родители не так долго прожили...

– К сожалению. Мой отец умер, когда ему еще не было 67 лет. Мама прожила чуть больше, она умерла в 75. Но у папы были две сестры: одна умерла в 93 года, другая – в 96.

Думаю, что это прежде всего гены. В неменьшей степени, думаю, сыграло роль и то, что я нашел себя в профессии. И чувствую себя в этой профессии очень хорошо. Несмотря на то, что женат в третий раз и каждое расставание давалось тяжело (я не порхающая бабочка), я очень близок со своими детьми, внуками. Это мои самые настоящие друзья. Счастье – найти себя в профессии, встретить своего партнера и быть счастливым со своими детьми. У меня все это есть.

Но почему вы так сопротивляетесь мысли о пенсии? Ведь можно путешествовать, что вы, судя по программам с Иваном Ургантом, любите.

– Да, я обожаю путешествовать, я легкий на подъем. Но говорю о другом. Уйти и не заниматься ничем... Я не представляю, как это возможно. Думаю, я умру очень быстро, если так будет. Не иметь цели в жизни… я это не понимаю.

«Меня не простили за то, что был пропагандистом»

Вы вели программы и на американском ТВ. Почему карьера сложилась именно в России?

– У меня сложилось и в Америке. Но вот что получилось… В России я очень долго не работал на телевидении. Меня допустили до экрана только при Горбачеве. Мне было 52 года. Я вел два телемоста Донахью – Познер: «Встреча в верхах рядовых граждан» и «Женщины говорят с женщинами». После этого Донахью пригласил меня делать с ним программу в Америке. Во-первых, я очень скучал по Америке, все-таки я там вырос. А во-вторых, это был вызов: могу ли я вести программу на американском телевидении, да еще с таким мастодонтом, как Фил Донахью? Я принял этот вызов, и появилась программа «Познер и Донахью». Когда я спрашивал его: «А почему не «Донахью и Познер»? Все-таки ты здесь главный», он отвечал: «Если провалится, пусть лучше будет «Познер и Донахью». (Смеется.) 

Программа была очень успешной. Сказать по правде, я не думал, что вернусь. Это было в 1991 году. В 1993-м я стал приезжать работать в Россию: записывал 4 еженедельные программы за 2 дня и уезжал. Но у меня было убеждение, что жить-то я буду в Америке. Не по политическим причинам, а просто потому, что она мне ближе.

Потом в телекомпании CNBC сменился президент. Пришел человек по имени Роджер Эйлс – абсолютно реакционный, крайне правых взглядов. И когда наступило время возобновить контракт, он поставил нам, имевшим наилучший рейтинг, условие: в договоре будет пункт, обязывающий нас заранее сообщать руководству, о чем мы собираемся говорить и кого приглашать.

А до этого вы никому не докладывали о своих планах?

– Никому вообще! И я ему сказал: «Слушайте, это цензура». На что он мне ответил (перевожу буквально): «Мне до крысиной жопы, как вы это называете, но это будет так!» Я сказал: «Нет, так не будет». Донахью ответил так же. Контракт нам не возобновили, и программа кончилась.

В Штатах много других каналов.

– Дело в том, что в течение долгих лет я был в СССР пропагандистом. Будучи невыездным, выходил на Америку по спутнику. И оказался очень эффективным. Никто не мог меня переспорить. Я стал очень известным в США. Вплоть до того, что там могла выйти газета с таким заголовком: «Может быть, Леонид Брежнев и возглавляет Советский Союз, но голос СССР – Владимир Познер». Кстати, здесь мне это сильно не помогало...

Один очень известный агент пытался устроить меня на работу, но в результате сказал: «Я прихожу на ABC, NBC, CBS – вначале все говорят: «Да, конечно!» Потом это идет наверх, а наверху тебя не простили за то, что ты был таким пропагандистом».

Оставшись без работы, я вернулся в Советский Союз. Хотя думаю, что мог быть успешным журналистом в Соединенных Штатах. И даже очень успешным.

Таким же, как здесь?

– Не знаю. Здесь как-то получилось, что я стал в каком-то смысле больше, чем журналист. Меня это на самом деле смущает. Когда я выступаю в разных городах, всегда собирается очень много народу, очень много молодежи, и меня слушают... как будто я какой-то гуру. Это неправильно.  Не знаю, не понимаю, откуда такое отношение. И это не кокетство. Я не гуру, я просто журналист. Но вот это ощущение, что ты на самом деле влияешь… не знаю, было ли бы это в Америке.

Думаю, что в США я занимал бы такую же позицию. Я бы, в отличие от моих американских и российских коллег, исходил из того, что у меня долг только перед моими зрителями. Не перед правительством, не перед президентом, а только перед зрителями. И мой долг – быть объективным (по возможности, потому что я человек, а не робот), правдивым (а мы всегда знаем, когда мы врем или подвираем), своевременным и, наконец, интересным. Потому что если неинтересно, то все остальное не имеет значения, никто не будет смотреть. И мне кажется, отчасти я к этому пришел именно потому, что был пропагандистом. И именно потому, что глубоко разочаровался в том, что тогда делал. Поклялся себе, что больше никогда. Может быть, это меня и отличает от многих сегодня, которые обязательно на чьей-то стороне. Одни за, другие против… а как же зритель? Не надо его убеждать в том, что это хорошо, а то плохо. Дай ему максимальную информацию – и пусть он сам решает.

Те, кто теперь за и против власти, искренне верят или не верят в нее так же, как и вы в свое время? Или любят и ненавидят по расчету?

– Мне кажется, что противники верят. Те, которые, условно говоря, государственники… наверное, среди них есть те, кто считает, что это правильно. Но я уверен, что есть и те, кто занимается пропагандой, потому что это карьера, деньги и успех.

Дмитрий Киселев и Владимир Соловьев, думаете, верят?

– Отвечу так: оба они талантливые люди. Но я им руки не подам.

«Всегда не доверяю власти. Любой»

В одном интервью вы сравнили свою жизнь с теннисом. И по ту сторону сетки поставили власть, которая вам «мешает» и «постоянно делает вещи», которые вызывают у вас протест. Но при такой расстановке сил заранее понятно, за кем останется гейм, сет, матч.

– Всякое сравнение не является стопроцентным. В данном случае это просто образ. Конечно, я и не думаю выиграть матч, но некоторые очки набираю.

Я же не оппозиционер. Но я как журналист в принципе всегда не доверяю власти. Любой. Я считаю, что это часть профессии. Мы, журналисты, – сторожевые псы. Мы лаем: смотрите, там непорядок! Мы же не можем ничего сделать. Но обратить внимание и власти, и общества мы не только можем, но и должны. Порой это мне удается – и по поводу некоторых законопроектов, и по поводу разных положений. В этом смысле я играю с удовольствием.

Недавно у вас возник спор с сенатором Клишасом по поводу законопроекта об оскорблении власти. Вы даже вступили с ним в публичную переписку…

– Андрей Клишас, глава комитета Совета Федерации по конституционному законодательству и государственному строительству, был у меня в программе «Познер», и мы обсуждали этот законопроект. Клишас – человек грамотный, знающий и очень неглупый. Я тогда дал ему понять, что, с моей точки зрения, этот законопроект опасен, потому что его можно повернуть как угодно. Потом высказал свою позицию еще в каких-то программах, и это, видимо, Клишаса задело. Он написал мне большое, на трех страницах, письмо. 

А потом мне позвонили из РБК: они тоже получили это письмо и предложили ответить. Я сказал: «Клишас неделю, видимо, сочинял. Мне нужно время». Ждать они не могли, опубликовали письмо сенатора, а я свой ответ – чуть позже на моем сайте. Убежден: «явное неуважение, выраженное в неприличной форме», относится к субъективному восприятию. Один думает так, другой – иначе. И судья – живой человек, его решение тоже субъективно. Представьте себе, что депутат, сенатор или министр подают в суд на рядового человека, который позволил себе что-то такое сказать. Сколько шансов у него выиграть, учитывая (тут я несколько иронизирую) независимость нашего самого справедливого в мире суда?

Нуль.

– Понятно, что по сути этот закон репрессивный.

С другой стороны, я удивлен, что Клишас мне написал. Это первый раз вообще в моей практике, когда кто-то из представителей власти реагирует на мои высказывания.

Вы готовы уважать власть под страхом штрафа или ареста?

– Нет, конечно. Я не считаю, что надо оскорблять власть. Я вообще человек интеллигентный. Меня воспитала мама – французская разорившаяся аристократка.

Но говорю открыто, что не согласен с этим законопроектом. На меня он никак не действует, кроме как красная тряпка на быка.

«Иду на компромисс, но...»

Вы часто подчеркиваете, что не являетесь сотрудником «Первого канала». Это имеет для вас принципиальное значение?

– Да, это мне очень важно. Я себе пообещал, что никогда больше не буду работать на государство, на правительство, не буду членом какой-либо партии. Постараюсь вообще не служить, а быть независимым.

Но это же обманка: «Первый» покупает вашу программу на бюджетные деньги. Значит, все-таки вы получаете деньги от государства.

– Во-первых, вы ошибаетесь: «Первый канал» получает львиную долю своих доходов от рекламы, а не из бюджета. Во-вторых, это не обманка. У меня нет кабинета, нет автомобиля, меня не могут вызвать на ковер. Я чувствую себя совершенно свободным человеком.

Да, от моей программы могут отказаться. Тогда единственная возможность быть независимым – иметь свой собственный канал и показывать программу там. Но это же нереально.

Вы в последнее время стали часто допускать вероятность отказа от программы «Познер». Есть предпосылки?

– Нет. Я имею в виду, что в любой работе без компромиссов не обходится. Например, я бы хотел взять интервью в своей программе у Алексея Навального. Не потому, что я его поклонник, а потому, что он ньюсмейкер. Я считаю: публика имеет право знать, что он думает. Конечно, я буду задавать ему всякие вопросы, от которых он почешется, но... мне нельзя. «Первый канал» говорит: «Нет».

Я могу хлопнуть дверью или отнестись с пониманием к этому ограничению. Иду на компромисс? Да. Но если мне покажется, что я уже не просто иду на компромисс, а предаю себя, в этот момент я перестану делать программу.

Запрет приглашать Навального – разве не та же самая цензура, которую вам навязывал Эйлс? Ведь вы сообщаете Эрнсту о своем желании пригласить оппозиционера – и получаете отказ.

– Для меня это вопрос скорее количества. Ведь когда возникла идея делать программу «Познер», я говорил Константину Львовичу: «Понимаю, что есть люди, которым на «Первый канал» дороги нет». И предложил составить список таких людей – для нас, это неофициальный документ. И я с этим списком согласился – но только с ним. А не так, чтобы мне каждую неделю говорили: «А теперь нельзя этого приглашать и того нежелательно». Надо отдать должное Эрнсту: он эту договоренность соблюдает.

Я хотела спросить про вашу школу телевизионной журналистики...

– Ее больше нет.

Почему?

– Она открылась в 1997 году и прекрасно работала. Это была школа для профессиональных телевизионщиков из регионов. К нам приезжали люди, работавшие на телевидении в своих городах, такие местные звезды. Сначала мы убеждали их, что они совсем не ох-ох-ох, как они о себе думали, а потом учили профессии заново. И это получалось. Но когда в 2008 году случился дефолт, у региональных телекомпаний не стало денег, чтобы отправлять своих сотрудников в Москву.

Это была хорошая идея. Только одна выпускница меня очень огорчает. Она приезжала из Сочи. Зовут ее Маргарита Симоньян (главный редактор телеканала Russia Today. – Ред.). Способная оказалась ученица.

«Случались моменты, когда я был на грани»

Вы неоднократно говорили, что ни в одной из трех стран, гражданином которых являетесь, не чувствуете себя своим. Как живете, ощущая себя чужим и в Америке, и во Франции, и особенно в России?

– …А как еще жить? У меня нет выбора. Временами очень тяжело, грустно. Иногда завидую людям, у которых нет сомнений: кто они, что они...

Но, с другой стороны, мне повезло. Я в общем ощущаю себя дома и там, и там, и там. У меня есть языки, мне легко со всеми общаться. Я столько имел и имею впечатлений, знаний, что для работы это колоссальный плюс.

Вы как-то признались: «Случались в моей жизни моменты, когда мне было стыдно, но я не презирал себя». За что стыдно, кроме пропаганды?

– Очень близкий друг моего папы, который стал мне вторым отцом, как-то сказал: «Я вам (он со мной был на «вы») желаю, чтобы никогда не случилось так, что вы утром встанете, пойдете в ванную комнату и, увидев свое лицо в зеркале, захотите плюнуть в отражение». Это очень сильно на меня подействовало, я это запомнил на всю жизнь. И случались моменты, когда я был на грани. Но не стану перечислять, небольшой любитель публично разливаться.

Есть человек, который на протяжении всей вашей жизни является для вас моральной опорой?

– Да, тот самый, о котором я только что рассказал. Звали его Иосиф Давыдович Гордон. Его, как и моего отца, ребенком увезли из Советской России. Он вернулся в СССР в 1936 году. Нашел «хороший» год, чтобы вернуться... В 1937-м его арестовали как английского шпиона, хотя он приехал из Франции, и дали 25 лет. Он давно умер, но всегда во мне живет и, безусловно, является для меня моральным камертоном.

И моя мать тоже. Она очень мало говорила, но тем не менее...

* * *

Материал вышел в издании «Собеседник+» №03-2019 под заголовком «Владимир Познер: Чувствую себя совершенно свободным человеком».

поделиться:


Колумнисты


Читайте также