Новости дня

15 ноября, пятница













14 ноября, четверг
































Женщина-мелодия. Дмитрий Быков об Александре Пахмутовой

02:06, 08 ноября 2019
«Собеседник+» №10-2019

Александра Пахмутова // фото в статье: Global Look Press, архив редакции
Александра Пахмутова // фото в статье: Global Look Press, архив редакции

9 ноября этого года Россия торжественно отметит 90-летие Александры Николаевны Пахмутовой – одной из российских духовных скреп. Этот очерк публициста Дмитрия Быкова – его подарок нашему любимому композитору.

Ее музыка будет вечной

Мало что объединяет сегодня страну – разве что язык и валюта, а культура давно стала предметом раздоров. Но Пахмутова близка всем, потому что расцвет ее творчества пришелся на относительно мирные, вегетарианские и гуманные времена, на шестидесятые – семидесятые.

Гагарин, память о войне – уже не такая горячая и страшная, как раньше, – романтика дальних дорог, всё вот это. Не зря советские люди вспоминают Брежнева как идеального правителя, а так называемый застой – как идиллию, когда начальники сами жили и другим жить давали. По телевизору поют Сенчина, Гуляев и Кобзон, и кажется, что эта музыка будет вечной. Чья музыка? Пахмутовой, конечно, на стихи Добронравова. На ее фоне даже Таривердиев был радикальным экспериментатором. Пахмутова – удивительный синтез детства и старости, и застой был таким же синтезом: не зря говорят – «старый да малый». И на фоне ревущих девяностых или отстойных нынешних застой в самом деле ностальгически мил – именно как дошкольное детство или несколько маразматическая, но беззлобная дряхлость. Время было такое – старческое и детское.

Биография Пахмутовой небогата внешними событиями: она рано определилась с призванием, написала 500 песен, из которых не меньше сотни были советскими хитами, много ездила, щедро выступала, всегда окружена любовью слушателей и коллег. Она один из самых титулованных советских композиторов: один перечень ее наград занял бы нашу газетную полосу. Она Герой Социалистического Труда, у нее две Государственные премии, премия Ленинского комсомола, она народный артист СССР, кавалер двух орденов Ленина и ордена «За заслуги перед Отечеством» II степени. Ну так ведь и есть за что.

Девочка из Сталинграда

Родилась она близ Сталинграда – сейчас поселок Бекетовка стал частью города. В семье Николая Андриановича и Марии Амплеевны Пахмутовой было четверо детей. Аля – младшая. Отец играл на фортепиано, домре и балалайке. Его усилиями в бекетовском клубе имени Павших Борцов появился рояль, дома стояло пианино, и в 1933 году, вернувшись с матерью из кино, Аля стала одним пальцем подбирать мелодию из фильма. Услышав, как ребенок мучает инструмент, мать схватила самую толстую в доме книгу и – что бы вы думали? Нет, вовсе не врезала ребенку, а подложила книгу под нее, чтобы удобнее было играть. От такого поощрения Аля стала заниматься с утроенной энергией и уже в пять лет сочинила первую свою фортепианную пьесу «Петухи поют».

Она поступила сразу в две школы – в общеобразовательную и музыкальную. В музыкальную приходилось ездить поездом в Сталинград трижды в неделю, но Аля ни в какую погоду не соглашалась пропускать занятия. Первое ее публичное выступление состоялось 21 января 1938 года, в годовщину смерти Ленина – на траурном вечере они с отцом играли в четыре руки переложение Сороковой симфонии Моцарта.

Моцарт – любимый ее композитор: во время зимних Олимпийских игр 1976 года в Инсбруке Пахмутова, которая была в составе советской делегации, посетила зальцбургский Дом-музей Моцарта и сыграла на его рояле (исполнялся «Турецкий марш» и первая часть 24-й симфонии). Этот же «Турецкий марш» 12-летняя Пахмутова сыграла в последний мирный день в радиоконцерте учеников музыкальной школы – она только что закончила четвертый класс. На следующий день в десять утра она играла собственный вальс на концерте победителей музыкальной олимпиады. Концерт был прерван – война.

Одна из первых бомб, обрушившихся на Сталинград, попала в здание музыкальной школы, там погибла первая учительница девочки – Мария Троицкая. Семью эвакуировали 6 августа 1942 года, Пахмутовы уехали в Караганду. В самом начале долгого пути эшелон едва не разбомбили – Пахмутова на всю жизнь запомнила немецкий бомбардировщик, который уже заходил на цель, но тут его сбили наши истребители.

Фальшивый пафос и душа народа

В 1943 году Алю отправили в Москву, в школу одаренных детей при консерватории. После нее она поступила в консерваторию, училась у Виссариона Шебалина, у него же закончила аспирантуру (тема диссертации – авторская партитура «Руслана и Людмилы» Глинки). У нее было несколько оркестровых сочинений, но с 1942 года она писала песни, и именно с песнями связана ее слава. Первую она написала на стихи Иосифа Уткина – «Если будешь ранен, милый, на войне»; на эти стихи написано несколько песен – самую известную, на музыку Каца, пел Вертинский, в его исполнении «Ее письмо на фронт» стало знаменитым, а вариант Пахмутовой впервые сыграли на ее восьмидесятилетии в Театре Станиславского и Немировича-Данченко. И мне кажется, у нее лучше. А первая ее официально опубликованная и широко исполнявшаяся песня – «Путевая пионерская» (1949) на стихи Найденовой. Ну вы помните – «Хорошая погода, веселые деньки, отправимся в походы, наденем рюкзаки… И глину, и песчаник сумеем мы найти, геолог и ботаник, счастливого пути!» Как известно, в первом произведении уже закладываются мотивы всех последующих, так что Пахмутова в самом деле стала любимым композитором геологов, нефтяников, туристов и прочих благородных странников.

Ну а тут и оттепель, и самое счастливое и, не побоюсь этого слова, лирическое советское время: в 1956 году Пахмутова встретила идеального соавтора и мужа – актера, диктора и начинающего поэта Николая Добронравова, чье 90-летие страна так же торжественно отметила еще год назад. И они поженились, и большую часть своих песен Пахмутова написала на его стихи. Настоящую славу им обоим принесли как раз песни об освоении тайги, о строительстве ГЭС – о комсомольской, словом, романтике. Вы все знаете эти шедевры, которые Пахмутова сочиняла один за другим, – «Нас мечта зовет» (это песня девушек, уезжающих на целину), «Геологи», «Марш молодых строителей», «Стоит туман над Енисеем», «Город мой, Воркута», «Камчатка», «Куба – любовь моя» (Куба – в том же первопроходческом ряду), «Гудят сирены над Ангарой», «Падунские пороги», «Письмо на Усть-Илим»… И вот я отлично понимаю, как легко иронизировать над всем этим, что легко укладывается в понятие «Песни о тревожной молодости». Да и издевались все кому не лень – мы, дети застоя, советскую эстраду не то чтобы не слушали (как можно было ее не слушать, когда она звучала из каждого утюга?), но как-то ее положено было презирать за фальшь и пафос. А между тем Тото Кутуньо, который начал в Россию активно ездить с конца семидесятых, сказал: ребята, берегите вашу эстраду, в ней душа народа. Мы свою не сберегли.

И действительно, советская эта эстрада была продолжением лучших качеств русского фольклора. А что пафос там был фальшивый – ну извините, было же некоторое количество людей, которые ехали действительно за туманом, как пелось у Кукина, а не за деньгами, как пелось в пародии? На Хрущева так и ополчились именно потому – хоть он далеко не зверь был, а на общем фоне так и почти гуманист, – что его эпоха поманила надеждами и обманула, и это был последний раз, когда кто-то во что-то поверил. В семидесятые уже рапортовали и клялись на чистом автопилоте.

Слева направо: композитор Оскар Фельцман, монгольская певица Цэцэгээ Дашцэвэгийн,
поэт Николай Добронравов, певица Галина Ненашева, певец Иосиф Кобзон, композитор Александра Пахмутова
(председатель жюри III Международного фестиваля молодежной политической песни),
кубинская певица Лурдес Гиль и поэт Роберт Рождественский. Сочи, 1969 год

На два голоса

Тандем Пахмутовой и Добронравова – это не так просто, как может показаться. То есть это на порядок сложнее, чем, допустим, лирика Эдуарда Асадова – тоже, кстати, по-своему профессиональная. Тут звучат именно два голоса, слова и музыка образуют интересное музыкальное единство – потому-то этот союз и оказался таким прочным. Слова Добронравова – подчеркнуто советские, плакатные, простоватые: «Забота у нас такая, забота у нас простая – жила бы страна родная, и нету других забот… И снег, и ветер, и звезд ночной полет тебя, мое сердце, в тревожную даль зовет». Ну нормальная, в общем, советская песня, да? Но музыка Пахмутовой – она подзвучивает весь этот плакат довольно неожиданным образом.

Она, хороший мелодист, профессиональный оркестровщик, многажды говорила, что мелодия в песне – далеко еще не все, и аранжировки у нее блестяще продуманы, даром что искусство советского песенника – вполне прикладное; но и Шостакович не брезговал упражнениями в этом жанре. И вот если взять ту же «Песню о тревожной молодости», музыка ее – таинственная и в самом деле тревожная, в ней есть та тревога, которая возникает в советском человеке, существе в общем-то ограниченном, при виде огромного и, видимо, враждебного пространства, которое предстоит осваивать. Это может быть пространство тайги, допустим, или тундры, а может быть – пространство гор и морей, а может быть – космоса, а может быть – старости и смерти. Это ведь и есть главный советский пафос, что бы там ни писали и ни говорили люди плоского мышления: не угнетения, не садомазохистского подчинения, не постоянного взаимного издевательства, что присутствует в любом человеческом сообществе и при всяком строе, – а освоения пустынных пространств.

Советская власть беспрерывно что-то осваивала – пески, горы, леса; иногда ценой уничтожения этих прекрасных первозданных ландшафтов, да, – но зато как отлично в них вписались ЛЭП, эти гигантские шагающие башни! Как встроилась в Россию железная дорога! Как выросли среди тайги эти аляповатые, разноцветные советские города – памятники экспансии! А без этой экспансии было нельзя, и смысл ее был не хозяйственный, не в одной выгоде было дело – хотя, конечно, тюменская нефть отсрочила экономический крах Советского Союза на доброе десятилетие. Смысл ее был в том, что постоянно надо куда-то расширяться: если советский человек заглянет в себя, он обнаружит отсутствие души. Вот откуда его постоянная тревога, вот почему его все время зовут какие-то дали – всех лирических героев они звали, Бернеса, Кристалинскую, Невскую, Трошина (в особенности Трошина!) и вокзальный квартет «Аккорд».

Нельзя не стремиться, потому что иначе – тревога, а тревога – от пустоты. Ее надо постоянно чем-то заполнять, потому что глядеть в себя – это преступное самоедство. Внутреннее пространство должно быть постоянно продуваемо ветром дальних дорог. И этот ветер гудит и свистит в лучших песнях Пахмутовой, ее герой все время куда-то едет, мучительно боясь остановиться: в Братск, в Усть-Илим, на Камчатку! И отличный композитор Давид Тухманов написал песню, которая и в репертуаре Пахмутовой была бы вполне органична: «Мой адрес – Советский Союз». Но сколько ни колеси, тревоги-то не заглушишь – и музыка Пахмутовой добавляла плакатным, сознательно одномерным словам Добронравова именно внутренней тревоги. Это чувствуется и в космическом цикле – потому что в космос человек устремляется, когда на Земле дальше бежать некуда, когда уперлись со всех сторон в океаны, что и случилось с Советским Союзом.

Главными авторами текстов песен Пахмутовой были
поэты Николай Добронравов и Сергей Гребенников

Тревожная грусть

Причем непонятно уже, чья это экспансия – то ли власть неостановимо расширяет страну, стремясь чем-нибудь занять население, то ли само население как можно дальше убегает от власти туда, где не найдут, пока не завидит перед собой ледовитую водную даль. И то чувство, с которым советский человек смотрит на буйные волны или на дальние звезды, – оно и называется советской романтикой и слагается из нескольких составляющих.

Во-первых, это чувство соприродности советской власти и этих пространств: они одинаково бесчеловечны. Во-вторых, это та самая неукротимая и неотступная внутренняя тревога на месте отсутствующей души. И в-третьих, это пронзительная детская печаль (советский человек ведь так и не вырос, даже если много воевал): печаль одинокого человеческого существа на фоне огромного и холодного мира. Этим чувством вдохновлены все лучшие советские песни семидесятых, все фрески в таежных и приполярных дворцах культуры и олимпийских дворцах, все фильмы о Гагарине и космосе, все пронзительные мультики типа «Умки».

В песнях Пахмутовой и Добронравова своеобразное величие достигается не совершенством слов или мелодичностью музыки, но именно их сочетанием, тонким соотношением детской печали и государственной мощи, плаката и частного письма (обычно говорилось «девичьего», насаждалось всякого рода девичество – и в смысле девственности, и в смысле скромной грусти). Это точно пойманная советская эмоция, и это делает творчество Пахмутовой ценным хотя бы в историческом смысле – она зафиксировала это состояние души, которого больше нет.

Современное идейное искусство – это «Я забиваю сваю, я сваю забиваю». Знаете такую песню? А она есть. Про Крымский мост. Написал ее хороший, наверное, человек, строитель, он не профессионал. Но запрос угадал очень профессионально: «Можно прыгать и плакать, что нечем дышать, а по мне лучше строить, чем разрушать». То есть что нечем дышать – они прекрасно чувствуют, но они на это забивают. В этом и есть разница – тревожная грусть Пахмутовой и забивание нашего времени.

Добронравова и дирижера Евгения Светланова связывала крепкая мужская дружба

«Надежда» как документ эпохи

Пахмутовские песни делились на несколько тематических групп: спортивные (самые примитивные), таежные (самые лирические), космические (синтез спорта и тревожной грусти), но были и просто песни вне тем. Обычная любовная или пейзажная лирика, и тут попадались подлинные удачи. Например, «Чайка над волной», которая особенно хорошо выходила у Сенчиной, там и слова не такие простые – «Как ты был красив, опаленный морским огнем!» Я ее однажды в армии как услышал по телевизору, так чуть не заплакал, хотя в армии не над таким заплачешь, я там однажды над стихотворением Николая Грибачева чуть не прослезился. Но это вообще здорово – «Чайка на борту, чьим ты плачешь голосом?» – хотя и смешно сейчас, на взрослый-то глаз, и смешны эти трогательные электрогитарные запилы, такое стремление соответствовать эпохе… Но как не спеть собственной молодости – «Только отзовись из холодной дали морской»? Советская даль, да, но другой мы не видели. И уж совсем бесспорная удача – «Надежда», главная, вероятно, песня Пахмутовой, самая известная уж точно.

«Надежда» прославилась в исполнении Анны Герман, хотя пели эту вещь многие, в том числе Кобзон и Лещенко. Но именно Герман придала ей то очарование, без которого эту вещь уже не представишь: акцент при пении у нее почти не чувствовался, и красота у нее была не чужеземная, а самая что ни на есть славянская, но ясно было, что вся она не отсюда, что она сюда ненадолго (так и оказалось). Пела она ее, как блоковская Незнакомка, которая в одноименной пьесе была звездой, слетевшей на Землю. И не говорите, что грешно связывать с Блоком советскую пошлую эстраду: в Серебряном веке была своя пошлость, своя романсовая нота, и у Блока много этой пошлости, превращенной им в драгоценный факт культуры.

«Надежда» – советский романс, пошлый, да, красивый, да – и все-таки драгоценный, все-таки сверкающий, потому что это документ эпохи, потому что в нем, как во всяком шедевре, сходятся полюса. Это можно было петь на комсомольском съезде, а можно – у костра; это песня патетическая и вместе интимная, и у советских авторов иногда такое случалось. Иногда секретарь Союза писателей сочинял песню «В землянке», а секретарь Союза композиторов, каким заслуженно и добросовестно была Пахмутова, сочинял искренний и горький гимн советской жизни. Советский человек был вечно в командировке, весь Союз был ему Родиной, а Родины в интимном и подлинном смысле у него не было, потому что везде он был чужаком, и во всех аэропортах Советского Союза ему хамили, подавая одну и ту же несъедобную котлету. Но тем не менее ему светила надежда.

На что он, идиот, надеялся, в какое светлое будущее на цыпочках заглядывал? Всегда, все семьдесят лет на что-то надеялся, пока все это не обломалось в одночасье, показав ему за сценическим задником голый красный кирпич. Но надежда ведь хороша безотносительно к результату. И потом, скажу я вам, в советской жизни действительно надо быть спокойным и упрямым, иначе не то что «радости скупые телеграммы», но и скупой ежедневный паек пролетит мимо тебя.

В советской жизни не было ничего надежного и постоянного, кроме надежды, – и надежде, компасу земному, посвящена лучшая песня самого стабильного песенного тандема; она еще и прекрасно оркестрована – скромно, без патетики, и потому ее одинаково любили советские вожди и их жертвы. Именно эта песня и будет помниться – а вовсе не комсомольские дежурные баллады типа «И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди, и Ле-нин та-кой ма-ла-дой, и юный! Октябрь! Впереди!»

Это была советская власть с человеческим лицом, да, как и в «Созвездии Гагарина» – цикле о космонавтах; и вот этот «Ленин такой молодой» – безобразная фальшивка, а «Усть-Илим» – вполне человеческое и до сих пор живое. Это ведь вполне про сейчас – «Над Москвой незнакомые ветры поют». Они поют, и неважно, что это ветры самого что ни на есть конечного конца. В этом тоже есть романтика и, как ни странно, надежда.

От Кристалинской до Юлиана

Нельзя отдельно не сказать об исполнителях ее песен: Пахмутова работала почти со всеми корифеями советской эстрады, и все ее любили. Даже Кобзон, в котором – будем честны – к концу комсомольско-партийно-депутатской карьеры мало осталось человеческого, к ней чувствовал особую нежность, потому что она ему, кажется, об этом человеческом еще напоминала. О том безусловно настоящем, что билось где-то на дне советского сознания, под всеми ледовыми и каменными нагромождениями. Ее любил и Муслим Магомаев – вероятно, самый серьезный и талантливый артист на советской эстраде, настоящий оперный певец, вполне органичный и в жанре советской лирической песни; лучшего исполнителя «Мелодии» не было, в этой песне не только Добронравов, но и весь корпус советских артистов признавался Пахмутовой в любви и благодарности. Правда, сейчас эта песня звучит скорей обращением самой России к истории, которая от нее отвернулась: «Что тебя заставило забыть мелодию любви?» Да вы же все и заставили, сколько можно.

Особенно хорошо удавались ее песни Майе Кристалинской – очень, казалось бы, советской женщине, на которой лежала печать ранней обреченности и даже какой-то, я бы сказал, фатальности. Она и прожила недолго, и с телевидения была вытеснена в семидесятые, и до перестройки не дожила; но символом шестидесятых – точней, одним из символов, потому что талантов было много – осталась. Вот у нее, при такой, казалось бы, бодрой, с ямочками, советской внешности, удивительные были глаза, глядящие сквозь публику, сквозь зрителя, вообще куда-то в неопределенную и скорее всего трагическую даль. Она и была та советская женщина, мечта молодых романтиков, которая никогда не дается в руки, потому что хочет непонятно чего.

С исчезновением этого женского типа появились женщины восьмидесятых и девяностых, которые как раз очень хорошо знали, чего они хотят; песен Пахмутовой они не пели, да она в девяностые почти и не писала их. Краткий опыт работы с сиропным певцом Юлианом показал, что у всякой птицы свое время петь, и Пахмутова это поняла очень быстро, хотя и продолжает изредка писать для кино (например для сериала «Крепкая броня»; можно я не буду его оценивать? Старались люди).

Алечка и Колечка, как ласково называют их друзья, с одним из них – Муслимом Магомаевым

«Как молоды мы были!» – и мой вой тоже

Именно Пахмутова сочинила песню, ставшую визитной карточкой главного советского рок-голоса, выдающегося композитора и вокалиста Александра Градского. Сейчас никто не помнит чудовищный фильм «Моя любовь на третьем курсе» по сценарию, между прочим, главного позднесоветского драматурга-лениниста Михаила Шатрова. Мало кто помнит и «Яростный стройотряд» – песню оттуда же. Но вот «Как молоды мы были!» – это всеобщий дружный вой всех выживших советских людей, мой в том числе; хор всей советской эстрады, всей вырождавшейся, но на нынешнем фоне еще вполне живенькой культуры семидесятых; в этом хоре голоса всех советских шестидесятников, увязших в семидесятых, и всех героев «Неоконченной пьесы для механического пианино», вдруг понявших, что жизнь-то кончилась, не начинаясь.

Это отличные стихи, хотя очень простые, как почти всегда у Добронравова; конечно, эта песня не состоялась бы без пронзительного, с огромным диапазоном голоса Градского, взлетающего от баритона до фальцета, но она для него и написана. Она начинается как элегическая, но потом в ней звучит какая-то совсем не пахмутовская ярость – даже непонятно, откуда она берется в этой крошечной, 149 см, женщине; но когда она играет – а пианистка она виртуозная, – тоже непонятно, откуда возникает сила, заставляющая инструмент так разнообразно и мощно петь. Вот этот синтез великого, грозного и сентиментального – он в этой песне необычайно нагляден; и со смесью этих чувств – ярости, тоски, нежности – смотрим мы на свою советскую жизнь, которой не будет больше никогда.

Это же замечательно – «Нас тогда без усмешек встречали все цветы на дорогах земли» (несмотря на очень советское продолжение: «Мы друзей за ошибки прощали, лишь измены простить не могли»: конечно, кто изменяет жене, тот завтра изменит и Родине! О, измена, главный советский жупел, письма в райком, публичные разбирательства!). И голос Градского в этой песне – голос советского человека, оставшегося на голой земле, без всякой надежды: «Первый тайм мы уже отыграли!» (А теперь и второй отыграли, идет дополнительное время, которое сумасшедший арбитр тщетно пытается затянуть; есть надежда на пенальти, но слишком часто наши бьют в свои ворота, как артиллерия по своим.)

Когда Пахмутову будут чествовать по случаю юбилея, песня «Как молоды мы были!» будет звучать с прежней мощью. Если честно, только она и может стать гимном нынешней России.

Больше-то у нас ничего нету.

Александра Пахмутова

Бывают же совпадения!

Сплетня про «Нежность»

Вот есть сплетня, что будто бы Пахмутова исхитила у Бенджамина Бриттена любимую песню Гагарина «Нежность», впервые прозвучавшую в фильме Лиозновой «Три тополя на Плющихе». Будто бы начальные такты там очень похожи на «Сентиментальную сарабанду». Послушайте «Сарабанду» – сходство чисто символическое и почти неуловимое. А вот удивительное совпадение – 9 августа в газете «Боец РККА», выходившей в Тбилисском военном округе, Окуджава – тогда ему был 21 год – напечатал стихотворение «Девушке-солдату», и были там слова:

Обнимала залпами гроза,
Ветры, надрываясь, песни пели:
«…Девичьи усталые глаза,
Серые солдатские шинели…»

А 30 лет спустя, в 1974 году, Добронравов пишет:

И забыть по-прежнему нельзя
Все, что мы когда-то не допели,
Милые усталые глаза,
Синие московские метели...

Вот как это получается? Прочел подростком в армейской газете и запомнил? Но откуда ему было в Малаховке, где его семья жила с 1942 года, читать тбилисскую гарнизонную газету? Бывают удивительные совпадения – два человека с особым чутьем нащупывают наиболее музыкальную конструкцию, идеальное сочетание слов; такое возможно.

* * *

Материал вышел в издании «Собеседник+» №10-2019 под заголовком «Женщина-мелодия».

Поделитесь статьей:

Колумнисты





^