Новости дня

17 июля, вторник






























16 июля, понедельник















Александр Баширов: Маргиналы – те, кто правит миром

0

Александр Баширов – один из самых известных и востребованных российских характерных актеров. Вы наверняка помните его жуликоватого лейтенанта ВВС в «Ассе», Чудика в «Чужой белой», Витька в «Двух в одном», запомните алкоголика из «Груза 200», только выходящего на экран, а может, вам повезло увидеть «Хрусталев, машину!» и вам помнится гротескный персонаж из пролога и эпилога. Да он вообще много сыграл, его вся страна в лицо знает. Не говоря уж о том, что  фильм «Железная пята олигархии», поставленный Башировым по собственному сценарию, нахватал призов на фестивалях и хорошо известен киноманам.

Но брать у Баширова интервью очень трудно – это я преду-преждаю коллег на будущее. Хотя они и так знают. Баширов либо занят на съемках, либо преподает, либо нетрезв, либо издевается. Если бы он иначе жил, он не смог бы так играть. Во время разговора он – даже зная вас тысячу лет – может среди серьезного ответа спросить в лоб:«Ты натурал? Колешься, нюхаешь? Малолеток любишь?»
И черт его знает, что отвечать. Скажешь: «Натурал, не нюхаю» – а он скажет: «Жаль, жаль…»
Отличить серьезного Баширова от стебающегося в принципе можно. Когда тема его занимает, он говорит быстро, тихо, идеальным русским литературным языком, с которым человек в Тюмени обычно не выживает (он тюменский, если кто не в курсе, в Питере живет с середины восьмидесятых). Тогда нет ни его знаменитых гнусавых «э-э», более долгих и частых, чем даже киселевские, ни гнусных шуточек. Слов ему не хватает и тогда, и он сильно жестикулирует худыми пальцами. Такой разговор может продолжаться минут десять. Дальше начинается наигрыш не хуже, чем в кино. Где он в этом интервью, а где все было серьезно – разбирайтесь сами.
– Я ведь так и не знаю, как ты оказался в кино.
– Я, между прочим, твой коллега. Тюменский филфак. Писал прозу, считался в Западной Сибири перспективным писателем. это было что-то в духе Пруста, бесконечное растягивание минуты, потому что минута мне интересней, чем день или час. В ней все помещается. Потом я служил в армии, это был грандиозный мистический опыт – Забайкалье, пологая круглая гора, называвшаяся сопка Чингисхана, вообще пейзаж, неизменный с чингисхановских времен, и живое присутствие великих призраков Орды. Ракеты уходили в небо в честь Чингисхана. Мистическому мирочувствованию много способствовал одеколон, бывший там единственным напитком. Ты пьешь одеколон?
– Нет. Говорят, после него сушняк.
– После него мистика. Там, в армии, у меня был еще один полезный опыт, тоже связанный с Чингисханом. С природой власти. Я дослужился до сержанта и был разжалован за превышение власти. Разжалован по делу.
– Это не всякий признает.
– Я признаю, потому что меня повело. Я понял, что могу сделать с человеком многое и что это засасывает. После этой прививки я не был начальником уже ни над кем никогда.
Ну и вот, я служил там и думал, и мне стало понятно, что словесных средств мне мало для самовыражения, надо искать визуальные и связываться с кино. Так я поехал в Москву и поступил во ВГИК к Таланкину. У меня был фантастический курс – вообще весь тот год был феноменальный по числу талантов: Литвинова – на сценарном, Козлов – на операторском, Охлобыстин, Качанов и Кеосаян со мной – на режиссерском, все бурлило, надежды огромные… Ну, и потом Ленинград – Костя Кинчев, который водил по нему меня и череповчанина Сашу Башлачева. Такая примерно среда. Казалось, что вот сейчас-то все и получится. Мне было тридцать лет, но никогда я себя не чувствовал настолько несовершеннолетним. К слову сказать, я и сейчас несовершеннолетний.
– А как на тебя вышел Соловьев?
– Соловьев был из другого круга совершенно. Для него все это был беспрерывный карнавал. Мы его любили, но семантически он не воспринимался. Меня он знал еще по «Чужой», я там сыграл у него в Казахстане. Моя работа в «Ассе» не бог весть что, я вообще не артист, это мой заработок. Но атмосфера вокруг Соловьева – прекрасная, живая, он всем дает цвести, и время, проведенное с ним, я вспоминаю с любовью. Вообще же актерство – это панель, на этот счет у меня никаких иллюзий. Я на этой панели зарабатываю на жизнь, а с нее возвращаюсь в семью. К студентам, в частности, или к съемкам собственных опусов, на которые у меня никогда не бывает больше тридцати тысяч евро. «Железную пяту олигархии» я снял на двадцать пять тысяч долларов в год дефолта, занимая и перезанимая. Она была на конкурсе дебютов в Венеции – уехала с призом критики – и в Роттердаме, где победила.
– Почему ты снял так мало и начал так поздно?
– Я терпеть не могу унижаться. Не ковыряй в носу, я говорю важные вещи! Если хочешь где-то ковырять, ковыряй в жопе… Так вот: я не умею просить, уговаривать, добиваться, выбивать, выжидать, все формы бытового унижения мне невыносимы, и если без этого нельзя снимать кино, я помолчу.
– Тебе не обидно, что вечно предлагают играть маргиналов или безумцев?
– Играть маргиналов или безумцев очень трудно, гораздо трудней, чем так называемого массового человека. Моя лучшая работа за последнее время – роль у Пендраковского в «Полном дыхании», где я играю приморского хохла-милиционера. Этот участковый не просыхает вообще. Сыграть пьяного, чтобы было смешно, – задача исключительная.
– Можно выпить…
– Можно, но это будет не смешно. И даже недостоверно. Что касается маргиналов: маргиналы на самом деле – хозяева мира. Что такое маргинал? Это человек, легко переходящий границы. Между мирами, между людьми, между умом и безумием – все сразу. И только маргинал в результате прорывается куда-то, куда следом за ним устремляются все. Но когда устремляются все, это уже называется мейнстримом. Маргиналы – Муратова и Балабанов. Маргиналы – Павел Первый и Лавр Корнилов, которых я играл. Мы – люди края, да. Мы прорываем границы. Меня только это и занимает.
– Расскажи, как тебе работалось с Муратовой: говорят, она очень трудный человек.
– Трудный, не пьет совершенно, только со мной выпивает иногда, потому что со мной не выпить очень трудно. Я на нее обиделся один раз, но потом понял, что и в этом эпизоде сказалась ее гениальность. Я ей решил почитать свои стихи – они у меня короткие, в основном хокку или танка. Прочел танка:
Лежу в гостинице
провинциальной,
Очень грустно.
Шум за окном какой-то:
Я выглянул –
Там человек упал.

Ну потом еще идет какой-то разговор, и вдруг она говорит: «Мне про ежика понравилось». Блин, про какого ежика?! «А вот это: «Ежу в гостинице провинциальной очень грустно»… Она недослышала «лежу»! Я сначала ужасно обиделся. А потом понял, что ее вариант лучше. Вот у нее такое парадоксальное восприятие, но из этого ее фильмы и сделаны.
– А как Балабанов уговорил тебя сыграть в «Грузе»? Многие же отказывались?
– Отказался Женя Миронов, который мне незадолго до этого сказал: «Мне неинтересны роли, в которых нет позитива». У нас тогда большой спор случился, мы даже поссорились. Он же советник Путина по культуре, вот и не играет негатива, сплошной позитив. Жан Жене или Луи Селин ему теперь негатив, а Путин ему позитив. Я могу и буду играть негатив, у меня таких делений нет.
– Но Миронов – большой актер.
– Большие актеры – Евстигнеев и Леонов. Миронов – хороший актер. Что касается Балабанова, там была непростая история. И Леша непростой. Для меня люди делятся на несколько градаций по степени, так сказать, жирности или влажности. Ты человек жирный, не в смысле что толстый, – но жирно пишущий, резкими линиями. Я более поджарый, но мой юмор все-таки влажный. А Леша совсем мизантроп, законченный. Но очень талантливый.
– Но ты с ним дружишь?
– Я не знаю, кто с ним дружит. Я помог ему один раз в жизни – на него наехали бандиты, он знает, что я с ними знаком, и попросил помочь. Я помог, и это дело разрулилось. Я его считаю большим режиссером, но дружбы там нет.
– Ты настолько дружен с бандитами?
– И с бандитами, и с ментами. Я учился на филфаке во времена, когда моден был

структурализм – Леви-Стросс, тартуская школа… Так вот, с точки зрения структуралиста, между бандитами и ментами принципиальной разницы нет.
Когда я прочитал сценарий «Груза 200», то согласился, потому что мне этот сценарий понравился. Снимали в прошлом сентябре. Сразу сниматься я не мог, потому что у меня было молодежное жюри в Анапе на «Киношоке», я там председательствовал. Балабанов ждет. Возвращаюсь и прошу у Сергея Сельянова (продюсер фильма. – Ред.) три тысячи долларов за съемочный день. Это нормальный гонорар. Актерских заработков мне и семье еле хватает, у меня набегает в месяц от силы три-четыре съемочных дня, ролей не так много, и они небольшие. Сельянов очень возмутился. Он человек железный, иначе не был бы лучшим продюсером в России, – но тут я его, честно говоря, не понял. Я с семьей три года нигде не был, мечтаю полететь в Мексику, мне эти девять тысяч как раз на поездку… Ты же видел – там три эпизода, но таких, что после них надо месяц приходить в себя. Ты рвач, сказал мне Сельянов, ты алкаш и хапуга, воскликнул Сельянов, я вычеркиваю тебя из всех моих списков и всем скажу! Я скажу всем, и тебя никуда никогда никто не позовет! Но Балабанов, как уже было сказано, человек жесткий, ему нужен был Баширов и никто, кроме Баширова, и я сыграл, и мне заплатили.
– И как она, Мексика?
– Не знаю, еще не был.
– «Груз 200» – очень хорошая картина, и все-таки я хорошо помню 1984 год, и он далеко не сводился к тому, что там показано…
– О чем речь, сними другую. Я считаю, на фильм надо отвечать фильмом. Уверен, у тебя получится. Моя теща тебя все время читает и считает большим писателем.
– А кто твоя теща?
– Геолог, хороший человек. Разведывала все то, за счет чего сегодня живет Абрамович. Сегодня как: Абрамович – мейнстрим, а геолог – маргинал. Хотя Абрамович и сантехник, живущий у меня в подъезде, с точки зрения структурализма абсолютно одно и то же.
– А жена у тебя кто?
– Солистка в группе «Колибри», поет в «Железной пяте», ты ее видел.
– Напоследок скажи: почему в Питере есть настоящее кино, а в Москве почти нет?
– Хороший вопрос, я был бы рад, если бы им почаще задавались, например, в Министерстве культуры. Все объяснил Федор Михайлович: у него подзаголовок «Белых ночей» – «Из воспоминаний мечтателя». Там сказано, что в Петербурге можно мечтать, просто идти по городу и мечтать, он к этому располагает. А в Москве, прямо скажем, нельзя. И потом – он гибнет, это всегда вдохновляет.
– По-моему, он гибнет с самого начала. И будет гибнуть вечно.
– Нет, ему осталось лет тридцать. Говоря серьезно, мы все пасемся на кладбище. Я назвал бы нынешнее время консервацией деградации. Этого не может хватить надолго. Но работать и смотреть пока интересно. По крайней мере маргиналу вроде меня.

поделиться:





Колумнисты


Читайте также

Оформите подписку на наши издания

Собеседник 2019г
подписка -20%!