Новости дня

16 января, вторник














15 января, понедельник































Светлана Бахмина: Хочется верить, что я стала сильнее

0

«Ни уединиться, ни спрятаться»
 
– Светлана, что в заключении стало для вас самым сложным?
– Я очень скучала без детей. Очень волновалась за них. И это было самым болезненным. А кроме этого, невероятно сложно было 24 часа в сутки жить в окружении людей. Причем людей, с которыми ты в обычной жизни не находишься. И нет возможности ни уединиться, ни спрятаться.

– Как вас приняли заключенные?

– Несколько настороженно. Но довольно быстро женщины признали меня, помогали мне или, наоборот, часто обращались за юридическими советами. Я, как могла, старалась помочь.

– У вас были там агрессивные ситуации? Не приходилось отстаивать свое право быть человеком?
– Такие ситуации показывают в фильмах, где все несколько преувеличено. Надо понимать, что существуют отличия между женскими исправительными учреждениями и мужскими. Мы сталкивались с мужчинами на пересылках, и я могу кое-какие выводы сделать о тамошних нравах. У женщин всё проще. Это не совсем общество, живущее по уголовным понятиям. Я бы сказала, что это просто строгий пионерский лагерь.

Но, конечно, и в женской колонии нужно обозначать себя как человека, имеющего определенную позицию. Мне было проще – я туда приехала уже с некоторой известностью. И соответственно особо агрессивных ситуаций не было. Да и сама я с наиболее агрессивными старалась не общаться. Но иногда приходилось что-то дополнительно объяснять, втолковывать. Вплоть до того, что я просила не ругаться при мне матом, поскольку у меня буквально физическая аллергия на такого рода высказывания. В принципе меня понимали и мои просьбы исполняли.

– Когда все поняли, что вы беременны, к вам стали как-то по-другому относиться?
– Да – более бережно. Это настолько было неожиданно… Женщины отнеслись к моей беременности так, словно это они ждут ребенка. И до этого ко мне хорошо относились, а тут стали обращаться, как с хрустальной вазой. Не давали мне ничего поднимать, лишний раз волноваться… И даже за меня стали делать замечания другим заключенным, говорили: не нервируйте ее. Это было очень трогательно.

– Вам писали, поддерживая вас, незнакомые люди. Вы будете продолжать с ними общаться?
– Да, мне писали и россияне, и иностранцы… Поздравляли с праздниками, просто присылали письма с добрыми словами… Особенно долго (около трех лет) я переписывалась с Мариной из Петербурга и Маргаритой из Подмосковья. Они делились со мной и личными проблемами, и семейными случаями… Это, конечно, меня очень поддерживало: там просто необходимо постоянно занимать свое время и свои мозги. Надеюсь, мы будем общаться и после моего освобождения. Марина, например, не раз приглашала меня с детьми побывать в Петродворце, в других красивых местах Петербурга и его окрестностях. Она – музейный работник и обещала умопомрачительную экскурсию.

«Мы преувеличивали свои страхи»

 
– Когда вас перевели в больницу, дочка все время с вами была?
– Да, Анечка была там все время со мной. Медицинский персонал очень хорошо относился и ко мне, и к дочке.

– В больницу к вам даже детей пускали. А почему вы согласились на это – ведь раньше от них скрывали, где вы находитесь?
– Видите ли, вначале мы с мужем решили, что пока не будем ничего рассказывать сыновьям. Одному было тогда 7, другому 3 года: маленький бы ничего не понял, а старшего мы не хотели травмировать. Муж боялся оказаться один на один с разного рода психологическими проблемами сыновей. Мы очень этого боялись. Но в прошлом году, когда должна была родиться Анечка, надо было поставить детей в известность об этом. При любом раскладе – окажусь я на свободе или нет. На самом деле ведь никакой определенности с тем, когда вернусь домой, не было. И кроме того, находиться в колонии с ребенком я не планировала. Раз такая ситуация сложилась, мы с мужем решили: если все-таки я буду оставаться в колонии и вопрос с УДО не удастся разрешить положительно, то ребенок будет находиться в семье, с бабушками. Как бы мне это тяжело ни далось. Но я считаю, что ребенок должен жить на свободе: я насмотрелась в СИЗО на детей, которые не реагируют на лязг тюремных дверей. Этот ужас невозможно передать.

Значит, надо было все объяснить сыновьям. Муж обо всем рассказал мальчикам. К счастью, мы преувеличивали свои страхи. Дети адекватно отнеслись к ситуации. Для них главное, что мама жива, относительно здорова… Может быть, правда, они еще в силу своего возраста не все могут понять. Но я надеюсь, что все нормально. Хотя, наверное, до конца жизни я буду думать о том, что если у них возникнут какие-то проблемы, то они будут родом из тех лет, когда меня не было дома. Я буду себя винить в любой их неудаче, в любой болезни.

– Вы же не по своей воле не были дома.
– Это другой вопрос. Но за то время, пока меня дома не было, я не смогла оградить их.

«Муж разрывается: Москва – дача»

 
– Вы сейчас живете на даче все вместе?
– Нет, мы тут с мамой и дочкой. Еще две собаки. Они у нас «грозные» стражи – алабай и дворянка. А в Москве – старшие дети и муж. У нас всего две комнаты, впятером тесновато. Мальчики доучиваются, а муж разрывается между Москвой и дачей.

– Вам без проблем разрешили жить на свежем воздухе?
– Да. Я просто проинформировала милицию.

– Вы уже разобрались, как часто вы должны отмечаться, куда вы можете ехать, а куда нет?
– Сейчас у меня процесс адаптации, потом, наверное, буду точно знать, какие именно у меня ограничения. Сколько раз в месяц, например, я должна появляться у участкового. Или куда поехать: насколько я знаю, по стране условно освобожденные передвигаться могут, а вот за границу выезжать – нет.

– Ваша мама, когда мы с ней разговаривали, все плакала. Как она сейчас?
– Она мне помогает, насколько может. Мои проблемы ее, конечно, подкосили. Представляете, это был крах ее жизненных канонов. Я была для нее каким-то идеалом, и вдруг вон как все обернулось. Сказать, что для нее это было тяжело – наверное, ничего не сказать. Думаю, такое для любой матери ужасно. Сейчас она с удовольствием занимается Анечкой. Но я стараюсь ее не сильно загружать.

«Амнистия для женщин назрела»


– Стремитесь к одиночеству, раз столько лет был переизбыток общества рядом? Или на дачу друзья уже проторили дорогу?
– Да-да, тут уже широкая утоптанная тропа. Специально не уединяюсь. И не могу сказать, что у меня есть такая потребность. Наоборот, последние дни у меня заполнены либо личным общением с друзьями, либо по телефону. Приезжают ко мне в основном в выходные – поскольку у меня маленький ребенок, принимать гостей тяжело.

– Ваши адвокаты говорили, что рабочее место в их офисе вас ждет. И будет ждать столько, сколько нужно. Вы будете принимать это предложение или будете искать что-то другое? Можно ведь устроиться на работу уже сейчас и взять декретный отпуск.

– Вероятно, так я и сделаю. По крайней мере, это в ближайших моих планах: устроиться на работу и какое-то время находиться в отпуске по уходу за ребенком. Наверное, отпуск устрою до конца года. Очень уж хочется побыть с детьми. Скорей всего работать я буду именно там, где мне предложили друзья – в юридической фирме. Хотя не исключаю, что могут возникнуть какие-то более интересные предложения.

– А как же защита прав женщин-матерей в колониях? Насколько я поняла, вы хотели бы этим заняться.
– Я не говорила, что буду этим заниматься: не могу сейчас на себя принять такие серьезные обязанности. Я пыталась привлечь внимание к этой проблеме, потому что существует достаточно много женщин, которые, наверное, могли бы рассчитывать на некое снисхождение. Например, по всей России 700 осужденных женщин с детьми находятся, если я не ошибаюсь, в домах ребенка. Причем есть еще те малыши заключенных-женщин, которых забрали родственники, и многим из них нет дела до этих детишек. Сейчас финансовый кризис. Страшно представить, что с детьми там происходит. У нас есть Госдума, Общественная палата. Ведь они могли бы как-то повлиять на судьбу этих детей.

– То есть вы призываете их к решению этой проблемы?
– Да. Я считаю, что они должны в этой ситуации что-то предпринять. С 2001 года не было никакой серьезной амнистии вообще и для женщин в частности. Это назрело уже, мне кажется.

– Вы следите за процессом над Ходорковским и Лебедевым?
– Конечно, слежу и довольно подробно за всеми людьми, которые попали в сложную ситуацию, связанную с компанией, где я работала. Но комментировать это не возьмусь. Как человек, находившийся в заключении, искренне желаю им поскорее оказаться в кругу их семей.

– Как вы ощущаете – тот ужасный опыт, который вы получили, сделал вас сильнее, ослабил или изменил ваш характер?
– Не знаю. Хочется верить, что я стала сильнее. Конечно, опыт этот не очень хороший. Я бы предпочла, чтобы его не было. Я несколько лет была вынуждена жить в условиях, когда невозможно расслабиться, надо постоянно держать себя в рамках, всегда быть в форме. И потом, режим: не ходить туда, куда не надо, не делать того, чего не надо, не говорить того, чего не надо. И так изо дня в день, 24 часа в сутки. Это очень тяжело психологически. И сейчас я ловлю себя на том, что стала с осторожностью делать многие вещи. Стала выбирать между тем, что хочу сделать или сказать, и стоит ли оно того. Стала просчитывать последствия своих слов. Очень сильно изменилось понятие страха – до заключения и после.

– Удачи вам. Пусть у вас все будет хорошо.

поделиться:





Колумнисты


Читайте также

Оформите подписку на наши издания