Новости дня

12 декабря, вторник






























11 декабря, понедельник















Детки в клетке

0

Российские психологи на основании нескольких крупных исследований двух последних десятилетий пришли к выводу, что более трети сирот в нашей стране живут с ложным диагнозом: умственно отсталый.

Шестой – крайний

На днях Кате Н. (фамилию по этическим соображениям называть не будем) исполнилось 18 лет. Но полноценным членом общества она считаться не может. Официальный Катин диагноз – имбецильность. Хотя никакого сильного отставания в развитии у нее нет.

До 2-го класса Катя училась в коррекционном интернате для детей-сирот. После окончания такого интерната выпускники получают жилье и могут жить самостоятельно. Но в апреле 2004 года администрация интерната показала Катю городской психолого-медико-педагогической комиссии (ПМПК) на базе московской больницы №6. Комиссия вынесла приговор: умеренная умственная отсталость. Значит, необучаема и подлежит переводу в интернат для детей с глубокими отставаниями. Без права на свою квартиру и нормальную жизнь.
Сотрудники одной из общественных организаций пытались доказать, что Катя не имбецил. Они видели, что девочка рисует, мастерит игрушки, играет в театральных постановках. Только в школе она училась неважно, хотя педагоги верили, что Катя еще подтянется. Но решение комиссии все перечеркнуло.

По словам сотрудников Катиного интерната, девочка вообще попала в число обследуемых детей случайно. Для того чтобы комиссия приехала в интернат, нужно предоставить определенное число детей для проверки – не меньше шести. Иначе интернату придется самим везти их на обследование в больницу. Из плохо успевающих чуть ли не методом тыка выбрали Катю. Так она стала «нужным» шестым ребенком.

Судьба решается за полчаса

Комиссию дети в детдомах боятся как огня. Об умственных способностях ребят она судит, основываясь на результатах теста Векслера.

– Сам тест представляет собой набор заданий, которые ребенок должен выполнить на время, – объясняет заведующая детским отделением Московского НИИ психиатрии Нина Сухотина. – То есть у медлительного ребенка шансов доказать, что он нормальный, почти нет.

К примеру, нужно выбрать из разных городов столицу России. Или объяснить, кто такой Македонский. Зачастую дети не знают ответов лишь потому, что их банально никто толком не
обучал. Определенное количество баллов приравнивается к уровню развития. На всё про всё комиссия тратит минут 30–40.

– Это очень мало. Нужен индивидуальный подход, – отмечает заведующая лабораторией клинической психологии и психотерапии Московского НИИ психиатрии Алла Холмогорова, одна из трех авторов исследования. – И смотреть нужно не один раз, а на протяжении некоторого времени, в зависимости от состоянии ребенка – неделю, две или больше.

Приговор в последней инстанции?

Изначально против комиссии для Кати возражали все воспитатели. Психиатр интерната даже добился обследования девочки в Московском НИИ психиатрии.

– До прохождения повторной комиссии она находилась на лечении в Московском НИИ психиатрии, где ей был поставлен диагноз: легкая умственная отсталость, а значит, она могла продолжать обучение в коррекционном учреждении, – подтверждает Холмогорова.

Но заключение врачей-коллег комиссию не смутило. Осенью она подтвердила свой апрельский диагноз: Катя необу-чаема.

Тогда общественная организация, следящая за судьбой девочки, обратилась к уполномоченному по правам ребенка, а после – в департамент здравоохранения и департамент образования. Всего Катя прошла 4 проверки, но каждый раз ее проверяла одна и та же комиссия. И разумеется, ставила один и тот же диагноз.

– Это был замкнутый круг, – рассказывает представитель общественной организации. – Мы просим помочь разобраться в ситуации, объясняем, что ПМПК, с нашей точки зрения, неадекватно отнеслась к ребенку, а департаменты пишут запросы о перепроверке в ту же самую комиссию, в ту же самую больницу! Просто потому, что других нет.

Сегодня, как и тогда, перепроверять поставленный комиссией диагноз действительно некому.
– В 1990-х годах на базе нашего института существовала альтернативная комиссия, которая могла как-то оценивать решения основной. И если какие-то случаи были спорными, то можно было обратиться в эту комиссию, – добавляет Холмогорова. – Сейчас же ПМПК на базе больницы №6 – это последняя инстанция.

Директора своих не отдают

История с Катей закончилась более-менее хорошо. Когда Кате исполнилось 12 лет, ее забрала к себе приемная семья. Врачи были в шоке – очень редко люди берут ребенка с таким диагнозом.

Вот уже 6 лет Катя живет в семье, учится в колледже и прекрасно развивается. Но теперь у нее два диагноза – старый «комиссионный» и новый из НИИ психиатрии. Увы, старый диагноз считается официальным, как бы главным.

Этот случай, к сожалению, не уникален. Врачи уверяют, что с 2004 года ничего не изменилось, потому что систему диагностики в России изменить почти невозможно. Единственный, кто хоть как-то может повлиять на судьбу ребенка – директор интерната.

Так, директор Бельско-Устьинского дома-интерната для детей-инвалидов в городе Порхове несколько лет назад написал письмо в Минздравсоцразвития, попросив назначить комиссию по пересмотру диагноза у некоторых воспитанников. В этом независимом обследовании участвовали и детские психиатры из Москвы.

– Обследовав 62 ребенка с диагнозом: умеренная умственная отсталость, мы выяснили, что у 15% детей этот диагноз отсутствует, – рассказывает мне Сухотина. – То есть 23 ребенка вполне могли бы жить в обычном коррекционном интернате и получать образование.

Но этот случай с письмом скорее исключение из правил. Чаще всего директора в перепроверках не заинтересованы – из-за «подушевого финансирования». Если воспитанников станет меньше положенного, интернат закроют. Или урежут ему бюджет.

– Иногда молодые выпускники-психологи, недавно устроившиеся на работу в интернат, радостно прибегают к директорам и говорят: «А ведь у Пети нет никакой олигофрении! Он может учиться в обычной школе!» – рассказывает Холмогорова. – Но директора им отвечают: «Выйдите из моего кабинета! И чтобы я больше от вас этих глупостей не слышал!»

На мой простой вопрос «Что же делать?» специалисты тяжело вздыхают.

– Это долгая и трудная работа, – говорит Холмогорова. – Дома для умственно отсталых детей должны стать реабилитационно-образовательными центрами. При них должна быть налажена система семейного жизнеустройства детей. Сейчас она в стране вообще никак не работает. Кроме того, нужно готовить новых специалистов, которые бы работали в комиссиях, и прописать новые методики.

Но дело здесь даже не в методиках. И не в комиссиях. Дело в огромной системе коррекционных учреждений, которые никого не корректируют. Ребенок, попавший в них, может двигаться только вниз. Ни общество, ни власти особо не заинтересованы в возвращении его к нормальной жизни.

И актеры в нем – люди

Эта фотография сделана на репетиции одного из спектаклей московского «Театра Простодушных», состоящего из актеров с синдромом Дауна.  Спектакли театра всегда собирают залы, его постановки удостоены множества наград на международных фестивалях... Это лучший пример того, на что способны больные дети, маленькие или выросшие, если ими заниматься. По-настоящему. С любовью и уважением.
Но для «Театра Простодушных» все это – подвижничество. Никакой поддержки театр не видит. Все, что делается для инвалидов, делается народными силами, силами энтузиастов-волонтеров, силами родителей, которые объединяются и помогают своим детям стать полноценными людьми. Результаты зачастую удивительны. Не говоря уж о том, что это один из важнейших способов донести до общества очень простую мысль – да, они «особые», но они равны нам, и они могут иногда такое, чего не можем мы.

наша справка

В России, по последним данным комитета ГД по делам семьи, женщин и детей, насчитывается 679 тысяч сирот (и это только те, кто официально зарегистрирован). Кажется невероятным, но столько же сирот у нас было в военные и послевоенные годы!

Оказавшиеся вне семьи дети и подростки живут либо в обычных детдомах, либо в коррекционных интернатах, либо в домах для детей-инвалидов. Умственно отсталых детей, которые признаны необучаемыми, направляют в учреждения соцзащиты. Иногда там, конечно, бывают школы, но в 18 лет воспитанников автоматом переводят во взрослые интернаты для психохроников. Другими словами – в сумасшедшие дома, в психушки.
Таких учреждений соцзащиты в России – 143.

– По нашим данным, в них сейчас проживают порядка 23 тысяч человек, – рассказала мне Юлия Курчанова, куратор проектов Псковской региональной общественной благотворительной организации «Росток».

кстати

За рубежом детские дома ликвидировали еще в 50-е годы прошлого века. Сирот распределяют по приемным семьям. Детей постарше, которых трудно пристроить в семью, отправляют в реабилитационные учреждения. Там с ними работают психологи, психиатры и педагоги, стараясь сделать все возможное, чтобы ребенок вернулся в общество полноценным человеком.

поделиться:





Колумнисты


Читайте также

Оформите подписку на наши издания