Новости дня

15 декабря, пятница








































14 декабря, четверг





Гарик Сукачев: Кроме водки, лекарства не придумано

«Собеседник» №8-2016

Гарик Сукачев // Евгений Матвеев / Global Look Press

Sobesednik.ru поговорил с Гариком Сукачевым об алкоголе, депрессии, спектакле «Анархия» и пролетариях среди нас.

В первой части разговора Дмитрий Быков обсудил с Гариком Сукачевым российскую пропаганду, перспективу развала Украины и влияние кризиса на гастроли.

«Кроме водки, лекарства не придумано»

– Я вас не могу не спросить: зачем люди пьют?

– А вы не пьете?

[:rsame:]

– Совсем нет. Или по минимуму в день рождения.

– Ну, значит, повезло, физиология такая. В молодости человек пьет для веселья: друзья кругом, рок-н-ролл, девушки, ну и алкоголь как естественная часть общего праздника. Ничем не омраченное удовольствие можно получать лет до тридцати пяти. Потом начинаются муки похмелья, настолько тяжелые, что даже не знаю, с чем сравнить это состояние. Ну это вселенское отчаяние какое-то, чувство полной неправильности – и собственной, и мира вокруг. Я всегда люто завидовал Галанину, Шахрину – они могут веселиться накануне, а утром свеженькие, как после фитнеса, Галанин в особенности. Я не такой, я и с травой завязал совершенно, потому что начался так называемый bad trip. Ну обидно же, в самом деле, – всем весело, а у тебя, что называется, измена, страшно вспомнить... Избавиться от алкоголя много труднее, потому что, скажем честно, никаких других средств от депрессии человечество не придумало. Никак иначе эту тоску и тревогу не снять.

– Откуда депрессия?

– А накапливается. Это же как ртуть. Сегодня ерунда, завтра мелочь – а потом на тебя давит такая тяжесть, что, отлично все понимая, срываешься. И тогда с утра – муки совести, но у них свой плюс: начинаешь как-то довольно глубоко видеть разные вещи. Я думаю, что все свои лучшие песни – по крайней мере серьезные – я придумал именно в этом состоянии. Никогда так не пишется, как в депрессии, никогда так не понимается.

– А вот «Анархия» – как раз спектакль про рок-н-ролльный образ жизни, – почему он идет на наклонной плоскости? Видно же, как им физически трудно передвигаться...

– Можно я не буду про это говорить? Причина есть, совершенно конкретная. Но кому какая разница, что я имел в виду, если каждый в этом спектакле все равно видит свое? Я очень многое там представлял иначе. Скажем, вот этот Мишин последний монолог «Черное – это белое!» – я предполагал, что его надо произносить с вопросительной интонацией. Он как бы недоумевает. А Миша это выкрикивает как декларацию. Но если он так хочет закончить спектакль – его право: я ведь не для себя его ставил, в конце концов.

– Кто такой Майкл Пэкер, автор?

– А он очень интересный, пограничный человек – с одной стороны, предки его работали в шекспировском театре и сам он там поработал, это отличная театральная школа, он законы сцены понимает интуитивно. А с другой – он в юности даже дружил с «Секс пистолз», тусил с панками, тоже эту среду знает отлично... Я посмотрел куски английской постановки – где-то в маленьком театрике играют эту вещь, безбожно хохмя, как стендап какой-нибудь. А у нас, когда Майкл посмотрел спектакль, он спросил в полном недоумении: слушай, неужели я написал эту пьесу?! Да, говорю, поверь, она именно такая.

[:rsame:]

И когда мы играли ее на десятитысячную аудиторию на «Нашествии», он приезжал и тоже все не верил: неужели этот текст выдерживает такую огромную публику, такое гигантское пространство? Оказалось – да. Это смешная, но в общем трагическая история про то, как истеблишмент попытался использовать панков на раскрутке пластиковой карты... с песней «Пластиковый мир»...

– И панки взорвали пластиковый мир изнутри. Для меня это как раз история про то, что авангард способен занять первые места во всем, даже в истеблишменте.

– Ну, а для меня про другое, про то, что твои скелеты в шкафу всегда с тобой и лучше их не трогать. Потому что прошлое ни фига не прошло. Но это и нормально, что «Анархию» каждый понимает по-своему: на нее бы не шли так, если бы она была простая. Я очень хотел поставить эту вещь. И спасибо «Современнику», что они рискнули.

«Пролетарии здесь, но их не видно»

– Я очень люблю у вас московский цикл, все эти «Месяц май» и прочие пролетарские стилизации...

– Я тоже их люблю, спасибо.

– Но вот те, чьим голосом был «Оркестр пролетарского джаза», – они ведь исчезли? Где сейчас вообще пролетарии?

– Да куда же они могли деться? Все эти люди остались. Просто жизнь стала такая, что мы с ними не пересекаемся. В советском мире все были более или менее в одних дворах и троллейбусах. Потом стали расслаиваться и перестали встречаться, и многие уже на улицах друг друга не узнают. Но Москва – она ведь все та же, и люди почти те же. Говорят, что она неузнаваема. А я после дождя вдохну, как пахнет мокрый асфальт, – и всё, я опять в Москве, и мне опять пятнадцать, двадцать, тридцать лет... Это особенно чувствуется, кстати, на мотоцикле.

– А вы до сих пор на мотоцикле... того...

– Я же не гоняю. Я просто люблю ездить, и с женой мы часто ездим, особенно любим куда-нибудь за город, чтобы долго. Но и в Москве можно. Я отлично помню, как мы с другом – нам по семнадцать было, – ни копейки не взяв у родителей, купили первую «Яву». Ездили по очереди отмечаться в спортивный магазин почти месяц, кто когда мог. И купили в результате. Кстати, говорить, что такой радости мне ничто уже потом не приносило, я не буду, потому что это неправда. Springer принес.

– Но в пробках же невозможно нормально ездить...

– Да много чего невозможно. А я делаю и буду делать.

поделиться:





Колумнисты


Читайте также

Оформите подписку на наши издания