18:28, 25 Сентября 2007 Версия для печати

Отец всех детей в городе ангелов

Трагедия, случившаяся в Беслане в сентябре 2004 года, изменила нас всех. И каждого в отдельности. Мы по-другому взглянули на свою страну, на свой дом, на себя. Научились ли чему-то? Хочется верить. Уже никогда не будет прежним и сам Беслан.


Прошло три года. Бесланцы знают все подробности того, что происходило с заложниками с 1 по 3 сентября, но остаются без ответа самые главные вопросы: за что и кто виноват? Все меньше надежды, что когда-нибудь будут получены ответы. В Беслане говорят, что эти три года не принесли облегчения – там никому больше не верят и, совершенно ясно, ничего не простят и не забудут. Но могут забыть другие.
Боль и обида там одна на всех – и у каждого своя.
Три года бесланцы каждый день приходят на могилы детей. Кто до или после работы, кто на целый день – очень многие больше не могут работать. Молча сидят, моют красный надгробный камень, меняют цветы, снова сидят, снова моют. Делятся друг с другом новостями. Иногда вместе плачут. Вспоминают.
Бесланское кладбище, которое называют школьным, пустеет только с приходом ночи – по осетинским обычаям нельзя оставаться у могил после заката. Но даже в час, когда уходит последняя мать, остается Касполат Рамонов – смотритель, которого никто не назначал. Три года назад Касполат пришел на это место хоронить своего ребенка и больше уже не уходил. В Беслане его называют отцом всех детей.

«Не знаю, сошел ли я с ума»
Три года назад, когда Беслан жил обычной жизнью сонного осетинского городка, другая жизнь была и у Касполата Рамонова (на фото вверху). Была семья – жена, две дочки и сын; была работа на таможне «Верхний Ларс» – очень престижное по местным меркам место; был дом, куда он возвращался каждый вечер.
Утром 1 сентября 2004 года Алла Рамонова повела пятнадцатилетнюю Марианну, четырнадцатилетнюю Диану и восьмилетнего Ирбека в школу, а Касполат собрался на работу. Уже надевая в прихожей туфли, услышал выстрелы, выскочил на улицу – думал, стреляют у райотдела милиции. Но навстречу вдруг побежали дети с криками: «Бандиты захватили школу!» Среди них была Диана. Ее мама, Марианна и Ирбек остались в спортзале.
Касполат три дня не отходил от школы, а потом были все круги его личного ада. Больница, где он нашел тяжелораненых жену и сына. Тело Марианны в морге. Кладбище. Гангрена, начавшаяся у Ирбека. Долгие дни в московской больнице.
Когда стало ясно, что сын поправится, Касполат вернулся на могилу дочери. На работу он так и не вышел. Первый год практически не уходил с кладбища – сидел под проливным дождем и в самые холодные дни. Никого не видел, ни с кем не говорил. Его семья распалась. «Он весь высох, почернел, оброс, как дикий зверь, – вспоминают соседи. – И это наш Гаппо – такой красивый, такой молодой, так любящий жизнь человек!» В Беслане стали говорить, что Рамонов сошел с ума.
– Я не знаю, может быть, и сошел, – говорит Касполат, стоя у подножия Древа Скорби, установленного на бесланском кладбище в первую годовщину теракта. – А как не сойти? Как-то слышал разговор женщин у могилы. Одна рассказывала, что у ее ребенка полголовы не было, другая – что опознавала в морге половину тела, а третья говорит: «Мне кулечек принесли и сказали, что это мой ребенок». И это все без слез. Раньше тут рев стоял, а теперь уже даже плакать нечем. Так что если я все-таки не сошел с ума, то, наверное, железный.
Касполат знает на этом кладбище каждую могилу и каждую судьбу – он мог бы рассказать бесконечную историю детского мужества и взрослой подлости, материнской преданности и предательства, но почти ни с кем не общается. Он один знает, кто из чиновников в одиночестве приходит по ночам к детским могилам, а кто приезжает с охраной и в бронежилете. В день рождения каждого ребенка он ровно в полночь приходит его поздравить – первый, а иногда и единственный гость. Касполат говорит, что могил, на которые никто не приходит, немного и нет ничего больнее забытых детей.
Когда на кладбище построили домик-сторожку, он сказал соседям: «Теперь будет где ночевать». Касполат все-таки старается уезжать на ночь домой, но иногда подгоняет машину к могиле дочери и остается в ней.
– Когда мне говорят, что так нельзя, что это ненормально, я отвечаю: а так было – можно, это было – нормально?
Мы сидим с сорокалетним Касполатом у могилы Марианны. Он тихо говорит и много курит:
– Марианна была моей надеждой, самой-самой лучшей. Когда закончила девятый класс, я ее позвал: «Неси дневник, посмотрим твои оценки. Четверки есть?» Есть, говорит. Я – ей: «Марианна, тебе не стыдно? Ты хвастаешь, что папа у тебя с отличием школу закончил, а у самой четверки. Дочка, ты же меня позоришь!» Не кричал – я никогда на нее не кричал, просто ляпнул глупость. У нее истерика, плачет: «Папа, не говори так, ты же знаешь, я тебя больше себя люблю!» Она все умела, все знала, все понимала. Детка моя, детка…

«И за сторожа, и за клоуна»


К Касполату постоянно подходят люди, осторожно говорят по-осетински – на

кладбище накануне годовщины много работы. Приходит поздороваться Рита Сидакова, чья единственная дочь Алла навсегда осталась третьеклассницей.
– Это моя Мумия, – кивает на высохшую, с бескровным лицом Риту Касполат.
Та отвечает тихой улыбкой:
– А это мой близнец.
Рамонов на кладбище за сторожа и уборщика, за садовника и художника. И за психолога – одна мать придет сюда или десять, он за каждой присматривает. Помощникам велел не делать скорбных лиц и обязательно разговаривать с женщинами: о чем угодно, только не о детях. Чтобы отвлечь матерей, придумал каждой прозвище:
– Я тут и в роли клоуна. Иногда анекдоты начинаю рассказывать, лишь бы хоть раз улыбнулись. Могу и накричать. Вон Наташа сидит (мама учительницы осетинского языка Алены Дзуцевой теперь одна воспитывает ее дочку. – Авт.). Она раньше часто внучку с собой приводила. Девочке два годика было – придет с бабкой, заберется на памятник, мамину фотографию гладит, плачет. Один раз такое увидишь – сердце разорвется. Я велел ее не водить, не надо, чтобы ребенок здесь рос.
Последний год Рамонов стал запрещать женщинам оставаться у могил допоздна, развозит их по домам на собственной машине. Порой везет и думает: что она будет делать в пустом доме? Иногда в сторожке происходят такие сцены: Касполат достает еду и сажает кого-нибудь из матерей против себя. Объясняет: «Тебе надо поесть, и мне тоже. Я три дня не ел. Если не хочешь, чтобы и дальше ходил голодный, ешь сама, и я с тобой».
– На матерей сейчас смотреть труднее всего, – говорит он. С могилы Алены Дзуцевой слышны рыдания, больше похожие на тихий вой. – Они болеют, у многих онкология. Уже места себе для могил повыбирали, водили меня показывать. Когда кто-то желает долгих лет жизни, для них это проклятие. Подходят, говорят: не могу я жить. Приходится объяснять: если что-то с собой сделаешь, на том свете со своим ребенком не встретишься. Всё высказывают мне, всё рассказывают. Иногда ругаюсь: «Надоели вы мне, быстрее бы и мне умереть». Они пугаются: «А кому тогда наши дети нужны будут?» Такие у нас разговоры.

«Не называйте это кладбищем»

Недавно Рамонов стал официальным смотрителем бесланского кладбища, но об этом мало кто знает, потому что и так всем понятно – он на своем месте. Касполат старается не отлучаться даже на пару часов, но накануне третьей годовщины у него было важное дело во Владикавказе. Он хочет, чтобы это место перестали называть кладбищем, поэтому ездил договариваться насчет надписей на входной арке – «Город ангелов» и «Храни вас Бог». Для Касполата Бог – не христианский и не мусульманский, просто Бог. Недавно к нему приезжали люди, спрашивали, можно ли поставить рядом часовню. Он не сказал ни да, ни нет:
– Я им объяснил: здесь дети разной веры, но их нельзя делить. Поэтому не будет ни храма, ни мечети. Если верите в Бога, решайте вопрос вместе и стройте что-то общее.
Сам он ездит молиться в маленькую церквушку далеко в горах. Нечасто – тянет обратно к детям, а кроме этого, много работы: каждый сантиметр этой земли должен быть ухожен, каждая свечка на могиле зажжена, каждая мать должна знать – ее ребенка одного не оставят. Даже если она не может прийти, есть Касполат – отец всех детей.
…На бесланском кладбище всегда тихо. Здесь нет высоких деревьев и не слышно птиц. Потерявшие близких приходят туда, где их понимают, где говорят на одном языке. Где можно услышать тех, чей голос теперь – тишина.
– Это особенное место, сюда тянет. Здесь спокойно, тепло. Мы чувствуем, что наши дети рядом, – говорит Алла, мама Марианны. Она приходит на могилу дочери каждый день.
Приходит Индира Тохтиева, чей сын Азамат учился вместе с дочкой Аллы и Касполата.
Приходит Светлана Циноева, в одиночку растившая четырнадцатилетнюю Ингу.
Приходит Олег Будаев, каждый вечер зажигающий свечу на могилах жены Альбины и трехлетней дочери Леры.
Приходит Светлана Бероева – бабушка близнецов Аслана и Сослана. Их мама Залина после похорон одна живет во Владикавказе и тоже приезжает каждый день.
Приходят многие и многие.
Летними вечерами матери часто ложатся на могилы и сливаются с камнем. Пока он теплый, Касполат разрешает, не тревожит. Идущие по тропинкам люди их просто не замечают.

Подписаться на новости

Введите Ваш email:
email рассылки



Новости Партнеров

Loading...

Новое на сайте

13:06, 04 Декабря 2016
Бывший вратарь «Спартака» и сборной СССР Анзор Кавазашвили – о голкипере ЦСКА и сборной РФ Игоре Акинфееве
»
11:22, 04 Декабря 2016
Корреспондент Sobesednik.ru побывала на митинге новосозданного движенения «Новая оппозиция» в Москве
»
11:04, 04 Декабря 2016
Родион Газманов рассказал Sobesednik.ru о том, на какие жертвы приходится идти ради в телешоу «Точь-в-точь»
»