Михаил Шолохов и его «Тихий Дон»

Занятия по русской литературе проходят у нас раз в месяц. Ведет их писатель, публицист, креативный редактор «Собеседника», он же школьный и вузовский преподаватель Дмитрий Быков. Очередной урок посвящен крупнейшему писателю советской эпохи и его знаменитому эпосу о судьбе казачества.
Авторство сомнению не подлежит
Вопрос об авторстве «Тихого Дона» (1925–1940) обычно занимает школьников сильней, чем собственно смысл этого обширного эпоса. Между тем аргументы в защиту Шолохова многочисленны и любопытны: это и сходство трех фабул – раннего рассказа «Шибалково семя», «Судьбы человека» и «Тихого Дона», где в финале старый солдат держит на руках ребенка; и компьютерное исследование авторского словаря, подтверждающее авторство Шолохова – и не подтверждающее, скажем, авторство Крюкова; и поразительное сходство судьбы Шолохова с биографией Маргарет Митчелл, которая тоже ничего хорошего (и вообще ничего) не написала, кроме «Унесенных ветром» – эпоса о поражении других консервативных южан, весьма похожих временами на шолоховских казаков. Стоит сравнить (и показать детям) киноплакаты, на которых Ретт целует Скарлетт – и, скажем, герасимовский Мелехов, Петр Глебов, смотрит на Элину Быстрицкую.

Плакат фильма по мотивам романа Маргарет Митчелл «Унесенные ветром» (Gone with the Wind, 1936).
Кадр из фильм "Тихий Дон" режиссера Сергея Герасимова 1958 год
Трудно найти в русской прозе – особенно в двадцатом веке – что-нибудь сильней сцен гибели Аксиньи, Петра Мелехова.
Смерть и простота
Кто бы ни написал «Тихий Дон», налицо две интересные закономерности. Во-первых, автор явно мужает, растет, многому учится по ходу романа. В первых двух томах много этнографии, случаются штампы, да и лишнего хватает (многие обращали внимание на вставной, необязательный характер целых кусков вроде главы XI второй части первого тома – там знаменитый дневник о связи третьестепенного персонажа с Елизаветой Моховой). Однако с третьего тома повествование становится все суше и строже, а в четвертом приходит к благородной, почти библейской простоте. Трудно найти в русской прозе – особенно в двадцатом веке – что-нибудь сильней сцен гибели Аксиньи, Петра Мелехова, Стерлядникова – вся вторая половина романа пропахла смертью, тут некуда деваться от обступившего со всех сторон ужаса. И даже речь героев на глазах освобождается от утомительных диалектизмов – это классически простая и скупая речь людей, которым нечего терять и не о чем говорить.

Что общего у «Тихого Дона» и «Лолиты»?
Вторая закономерность еще увлекательней. В сущности, все главные романы о русской революции написаны на один сюжет: сначала героиня переживает инцест, растление со стороны близкого родственника, потом бежит с любовником – который слишком сложен и талантлив, чтобы прибиться к какому-то одному лагерю в наступившей революции, – а потом рождает мертвого (или обреченного) ребенка и гибнет сама. Удивительно, что все эти схемы восходят к толстовскому «Воскресению» – самому пророческому из романов Толстого, где предсказаны все сюжеты будущего столетия, – и остаются неизменными в трех главных романах русского ХХ века: «Доктор Живаго», «Тихий Дон» и «Лолита». «Доктор» и «Дон» впервые соположены именно в «Лолите», но автор явно изумился бы, а то и обиделся, скажи ему проницательный критик, что он рассказал ровно ту же самую историю. Родственное растление (которое Катюша Маслова пережила в 18 лет, Аксинья и Лара – в 16, а Лолита – в 12), насилие со стороны отца, отчима или старшего родственника, – прямая метафора власти. Адюльтер и бегство становятся символом бунта, попытки изменить свою судьбу, которая заканчивается ничем: положение героев не улучшается, а лишь запутывается с каждым шагом.
Аксинья – один из самых убедительных образов России в прозе ХХ века: как и Лара, она умеет все, не пасует ни перед какими опасностями, красива, талантлива, бесконечно привлекательна – и вместе с тем всегда загоняет себя в отчаянное положение, никому не приносит счастья и в конце концов гибнет. На этот же сюжет написано «Хождение по мукам», элементы его есть в гладковском «Цементе». Попытки бесповоротно изменить свою жизнь приводят лишь к тому, что изначальная ситуация несвободы и падения воспроизводится на новом уровне. Примерно это же случилось и с Россией в семнадцатом.
Мишка Кошевой, перешедший на сторону красных и убивший Петра Мелехова, – ничуть не привлекательней Митьки Коршунова. Все друг друга стоят.
Почему Сталин не тронул Шолохова
Что касается судьбы романа, главный ее парадокс в том, что один из самых объективных и жестоких романов о России невероятно любим «почвенниками», поднят на знамя именно патриотическим лагерем. Между тем книга эта – полная истинно казачьего презрения к «мужикам», к многовековому среднерусскому рабству, – рассказывает как раз о духовной катастрофе казачества; о том, как гражданская война раскалывает семьи, ожесточает брата против брата, как ни одно правило, ни один принцип, ни даже устойчивый, веками сложившийся быт не удерживают людей от внезапного, непредсказуемого зверства. «Тихий Дон» – жестокая книга, в которой автору лучше всего удаются пейзажи и агонии – то, чего он навидался в избытке; главная тема ее – именно агония, потому что все установления выхолощены, все понятия о чести и правилах давно мертвы и чисто формальны. «Тихий Дон» – книга о русском самоубийстве, от которого страну некому было удержать, потому что все в ней к концу десятых гостей прогнило и скомпрометировано. Большевики тут выглядят ничуть не лучше генерала Краснова, Мишка Кошевой, перешедший на сторону красных и убивший Петра Мелехова, – ничуть не привлекательней Митьки Коршунова (и школьники часто их путают). Все друг друга стоят, и ничего не остается от гражданской войны, кроме черноты в душах – черноты, как в выжженной степи.
Что же заставило Сталина не просто опубликовать этот роман, а поднять его на знамя? Книга не только получила Сталинскую премию – Шолохову сошли с рук даже гневные письма о коллективизации, в которых он пытался «раскрыть Сталину глаза на перегибы» (будто он не знал ничего). Справедливее всего, вероятно, ответил один мой школьник: эта книга работает в конечном итоге именно на русский абсолютизм. Из нее следует, что без обручей жесткой власти Россия немедленно рассыхается, разваливается, сваливается в усобицу – и только вертикаль, только автократия способна ее уберечь от вечной гражданской войны. «Она, может, и не кончилась», – говорил Шолохов сыну об этой войне. И она в самом деле не кончается – поэтому события, скажем, в Луганске и Донецке выглядят жестокой и страшной пародией все на ту же матрицу, описанную в «Тихом Доне». Только в «Тихом Доне» все всерьез, а сейчас весь ужас в том, что и гибнуть не за что. Впрочем, и сам «Тихий Дон» был мрачным ответом на другую, главную русскую эпопею: «Война и мир» – книга о сотворении нации, «Тихий Дон» – об ее распаде.
Дмитрий Быков.


Контактная информация
  • Учредитель — ООО «Собеседник-Медиа»
  • (105318, г. Москва, ул. Зверинецкая, д.13)
  • +7 (495) 685-56-65 (Общие вопросы, связь с журналистами) +7 (495) 685-46-28 (Сайт)
Связь с отделами
  • Новости, политика: versia@sobesednik.ru
  • Расследования: delo@sobesednik.ru
  • Культура: culsob@gmail.com
  • Общая почта сайта: sobesedka@gmail.com
  • 18+
  • свидетельство о регистрации СМИ: ЭЛ №ФС77-43277 от 24 декабря 2010г. выдано Роскомнадзором
  • © 1984 - 2017 ИД "Собеседник"
  • Шеф-редактор — Зарицкий А. В.
Made on
Tilda